Патриот. Смута. Том 17 - Евгений Колдаев

Я рассмеялся, а он смотрел на меня удивленно, ждал. Фраза «Москва не Россия» из уст шляхтича, хоть и в измененном виде, звучала весьма интересно.

— Ну и вот. Потекли в Тушино… Точнее тогда еще не в Тушино, а так, от Шуйского от Москвы в разные стороны всякие люди обиженные. А кто их собрать может?

— Кто?

— Царь. По другому — то никак. Вот чего общего у меня? Заруцкого? Десятка других казацких атаманов, еще более лютых и диких, князя Трубецкого и того же Плещеева?

— Как будто ничего. — Пожал я плечами.

— Да. Объединяет нас только ненависть и жажда отомстить, жажда справедливости, ответа за деяния. Объединяет враг, с которого спросить хочется. А как договориться? Как вопросы решать? Вот и получается, что нужен тот, кто сможет между нами какой-то разговор вести. И кто он?

— Матвей Веревкин?

Сапега уставился на меня, вздохнул вновь очень тяжело.

— Больно рожей он походил на того первого Деметриуса. И поначалу — то казалось нам, что мы им управляем. Но со временем, чем больше мы друг на друга косо глядели, тем меньше понимали. А как понять? Как я! Ясновельможный пан! Шляхтич! Казака пойму, а? Он же кто? — Он кашлянул, перевел взгляд на шмыгнувшего носом за моей спиной Богдана. — Да ты не ярись, славный человек, я же не про тебя, я вообще про жизнь и понимание. — Хмыкнул, мотнул головой и продолжил. — Вот и получается, твой казак вон и то на меня волком смотрит. А мы с ним дело — то единого не делаем. А как с людьми, совсем разными что-то делать? Как Шуйского бить, как злато выколачивать и все то, что нам обещано было? Это если про нас. А у Трубецкого иная мысль. У Заруцкого третья. У какого-то лихого атамана четвертая.

— А у Лисовского, стало быть, пятая?

Шляхтич посмотрел на меня тяжело.

— Лисовский -то по началу такой же как и мы все, шляхтичи, был. Ну, может чуть злее, чуть яростнее и нахальнее. Полковник, один из нас. Чего уж тут. Но… Чем дальше дело шло, тем больше его леса ваши русские с ума сводили.

— Да, ты все это рассказывал.

— Все да не все. — Мотнул головой Сапега. — Там всего и не упомнишь. Да и он же со своими лисовчиками ушел на восток, в набег, как монастырь мы взять не смогли. Что-то переменилось в нем. Совсем.

— Так что Федор Михайлович Плещеев?

— Да что? Он в северные земли отправлен был с людьми. Должен был Псков и Новгород поднять против Шуйского и шведов. Видимо со Псковом получилось, а с Новгородом нет.

— А Рес-публиция?

— Вот тут не скажу. — Ясновельможный пожал плечами.

— Ладно. Чего там с панами пленными?

Он опустил взгляд.

— Ты мне лучше толком скажи, московский государь, что с Лисовским — то? Как ты его? Говорят, словом божьим и саблей вострой. Руки лишил, а язык…

— Язык мои люди отрезали. — Перебил его я. — По моему приказу. Я добр, но не хочу слушать хулу его. В заклятия, колдовство, наговоры не верю. Яды, это да, но языком их не сваришь. — Сапега при упоминании отравы аж дернулся, и я приметил этот момент. Боится погибнуть от зелья. Как и любой рыцарь, да и любой человек, пожалуй. — А вот войско мое. — Продолжил. — Все эти слова как истину слышит. А нам такого не надобно.

— И чего он напоследок — то сказал?

— О, там много чего было. И про бабу лесную и про волков и про воронов…

Я говорил и видел, как бледнеет Сапега, в глазах его показался страх.

— Ты что же, ясновельможный? — Я понизил голос, чтобы слышал меня только он. — Ты боишься?

Ян Петр сглотнул, глянул налево, направо.

— За такие слова рыцари на поединок вызывают, господарь московский. — Ответил он тихо, и я понимал, что это только зачин более долгой речи. — Но. Но ты пойми. Этот человек одержим какими-то силами. — Рука Сапеги сама описала крест на его груди. — Он все больше в чудовище превращался. И коли слова говорил про все это темное, то… То как бы беды нам всем не хлебнуть.

Я поднялся, улыбнулся, подошел и сел рядом со шляхтичем, уставился в костер.

— Знаешь, Ян Петр. Думаю… — Повернул к нему голову и заговорил, чтобы только он слышал. — Думаю скажу я тебе правду. — Прищурился. — Среди нас, людей русских и казаков, колдуны есть.

Он дернулся, сглотнул нервно, а я спокойно продолжал, все так же тихо и монотонно.

— Не знаю как у вас там в Речи Посполитой. С этим делом. Знаю, среди иезуитов есть те, кто с самим Дьяволом говорить может. Я допрашивал их. Там, в Москве.

Глаза его становились все шире и шире.

— Ты… Ты…

— Ты понимаешь, Сапега. — Я медленно положил ему руку на плечо, смотрел спокойно, словно учитель, объясняющий ученику некую истину. — Меня многому учили. И христолюбивости тоже. Но и тому, что земля Русская, она тем помогает, кто за правое дело стоит. И в этом некая сила есть. Так вот, Лисовский. — Я оскалился. — Лисовский не понял, что ему сила эта дает, что это за Лесная баба, кто она, откуда. Не услышал ее, не распознал. Ведь тьма она людей окружает лишь для одного.

Специально сделал краткую паузу и понял, что Сапеге сейчас по настоящему страшно. Так страшно, что он с удовольствием бы убрался отсюда и как можно быстрее.

— Для… Для чего? — Голос его срывался.

— Для того, чтобы найти путь к свету. Но, многие во тьме той теряются и уходят далеко-далеко. И как раз там их ждет то, что случилось с Лисовским.

— Ты… Кто ты? — Прошептал Сапега.

— У меня были хорошие учителя, Ян Петр. — Сдавил ему плечо, смотрел в глаза. — Разве важно кто я? Важно, кем я буду и как мы с тобой и с твоим дядькой построим взаимоотношения.

Он закивал.

— Знаю. — Тут я пошел ва-банк, но был уверен, что прав. — Знаю, что