Патриот. Смута. Том 17 - Евгений Колдаев

с этими, и с иными. После чего все больше в моей голове зрела мысль о том, что надо бы их всех оставить при себе, направить на юг. Укреплять там оборону. А еще часть из них пристроить к работе в Туле. Они, конечно, не оружейники, но строить доменные печи, и прочие технические сооружения для плавки железа, руководить добычей руды кто-то же должен? Нужны специалисты. Эти может быть иного профиля, но они есть, искать их не надо, и они пленники, то есть купить их услуги можно, сторговаться по цене, а это отлично. У меня лишних денег нет и быть не может, все идет на поддержание войска и грядущие реформы. Казна — то пуста. Пополняется она сейчас только за счет побед. Причем не столько златом и серебром, сколько потребным для служилого человека снаряжением, выдаваемым в долг за службу. Но это временные, экстренные меры. Так быть не должно. Все воинство должно осесть на земле, заниматься управлением хозяйства и наведением порядка. Получать доход, налаживать дело и платить налог, или наоборот получать жалование.

Когда солнце уже совсем закатилось за лес и стремительно подступала ночь, я отправился отдыхать.

Вестовые разосланы, караулы усиленные расставлены. Войско у Великих Лук скоро узнает о победе. Конечно, можно вернуться и показать тамошним сидельцам Лисовского. Только это потеря времени. Мне нужно войти в Холм, выйти к Новгороду, наладить связь, переговорить, склонить на свою сторону. А потом разобраться окончательно со Псковом. Примерить их, выбить дурь с этой Рес-публицией.

С этими мыслями я приготовился спать.

Костер в нашем малом лагере, окруженным становищем людей из сотни Якова, а потом уже и всем войском, горел. Ванька возился неспешно, готовил какую-то снедь, чтобы поутру нам было что поесть перед тем, как двинуться в путь. Богдан дремал, а Пантелей, заступивший, как уже повелось на ночной пост, смотрел по сторонам.

Все войско готовилось ко сну, немного нервно. Все же колдуна и безбожника сегодня побили. Прошлой ночью он принес нам в лагерь войну. Ночью биться пришлось, тяжело и страшно. Колоть и жечь. Вместо сна отражать удары, а потом еще тушить пожар. Работать с ранеными, своими и чужими, а также пленными. Разгребать их имущество. А приличной части людей идти в погоню. И снова все по кругу. Благо битвы почти не было и потерь. Враг сам решил сдаться, хотя и весьма необычно.

Сегодня все могло повториться, а люди сильно устали. Каждый понимал это. А еще в душах всех зрела некая опасность пришествия чего-то неведомого. Все же Лисовский построил себе мощный авторитет, выдавая себя за колдуна. И народ этого времени он, как и войско, богобоязненный и живет в мире полном всего того, что в моем двадцатом и начале двадцать первого, развенчано.

Хотя… У нас своей ерунды хватает с Кашпировскими, Чумаками, сектами. Но… Все же попроще с делами мистического характера. Целую армию запугать так, как провернул Лисовский, на мой взгляд невозможно.

Я все же надеялся, что не произойдет ничего такого. Нападения, диверсии или простой человеческой дурости, которую посчитают за невероятное события.

Нет вокруг кроме нас какой-то еще силы. Только мы одни стоим лагерем на десятки верст. Дозоры наши прикрывают так, что не подобраться кому-то более-менее крупному. Просочиться пара десятков только может. Больше уже нужно очень потрудиться.

От костров поднимался к небу дым. Служилые люди готовились к ночлегу. То здесь, то там, слышались тихие походные и казацкие песни. Я не очень разбирал слова, все же те, которые знал я и которые, пускай даже из истории пришедшие, сложились уже в девятнадцатом веке и позднее. Но, общая напевность, грусть протяжной мелодии узнавалась. Правда ни о каких музыкальных инструментах речи быть не могло. Гусли и гудок в походе ночью у костра, не доставали. Барабаны и сигнальные горны и подавно.

Войско замирало в ожидании.

Я привел себя в порядок с помощью Ваньки и нагретой им воды. Смысл грязь, кровь, пот. Освежился одним словом, и был этому несказанно рад. Все мне в этом времени стало привычно, но вот отсутствие возможности помыться в ванной или под душем хотя бы раз в неделю, угнетало. Баня да, отлично. Но чтобы ее истопить, это ее найти надо. А в лесах нет такой роскоши.

Сменил одежду. Переговорив недолго со своими самыми близкими людьми, разоблачился и отправился спать. Провалился почти сразу.

И снилось мне странное.

Морок темный, в который попал я, сковал сердце холодом.

Вокруг ночь,деревья до небес, лес злой, нехоженый, дремучий. Звери глазами своими из мрака смотрят. Тенями блуждают где-то рядом. Но не видать никого, только стволы деревьев, подлесок и будто дымка, марь, пелена стелется. И холод, страшный холод, до костей пробирающий.

И вроде бы я в этом лесу, а не кто-то иной, как во снах порой бывает. Не со стороны смотришь, а сам участвуешь. Малый мальчишка еще совсем. Может лет семь, может десять, не понятно. Замер и не знаю куда идти. А выбираться надо, чувствую, что если не уйду, пропаду в ночи непроглядной, останусь здесь.

Смотрю по сторонам и вижу вроде как тропа. Между деревьев и свет там алый какой-то, словно костер.

Движение. Конь проехал, а на нем диво дивное всадник, что будто сам алым пламенем горит. Я за ним двинулся. По крайней мере хоть что-то видно. Но унесся он. А следом, вновь там же на тропе, всадник уже белый летит, торопится.

Понесли ноги за ним.

Направился я туда и как-то само собой, как во снах это бывает, перенесся будто на крыльях в три прыжка. Черный всадник через реку по мосту идет. Мосток из веток сложен, тонких таких, и запах от них странный идет.

А внизу не река а пропасть, мраком полнится.

Моргнул, и в лесу на иной стороне замер. Шаг шагнул и уже в другом месте. Дальше от моста, в самом центре черной чащи. И всадников тех нет уже рядом. Ушли куда-то.

Но не один я здесь, чувствую, озираюсь.

Вонь ударила в ноздри. Удушливый смрад жженой плоти и невероятный, отвратительный, тошнотворный дух разрытой могилы. Глаза заслезились аж, но я не закрывал, смотрел, руками оружие искал. Что угодно. Палку, жердь, камень.

Может и не поможет, но без боя не дамся.

Светит месяц, острый, но яркий. Звезды на небе горят и кое-что стало видно.

Опушка, за спиной непролазная чаща, деревья до черного неба стеной, и там тени ходят, бродят, пугают. А дальше, передо мной холм, лысый