Шестнадцать - Андрей Готлибович Шопперт

шла через лес, но была широкая, две телеги точно разминутся. Потому, всадники валили человек по пять в ряд. И конца этой колонны видно не было. К их телеге с кулевриной дорога шла под уклон и, наблюдая как сверху спускаются всё новые и новые ряды степняков, Коська радоваться перестал. Много их. Точно больше сотни. Сотня это всего рядов двадцать, а тут конца нет.

На случай, что ворогов будет многовато, план есть, и план этот — драпать, но пока показывать спину никто не собирался. В перерыв этот порепетировали немного другой план. Не один Фрол со своим раненым плечом заряжал, а помогал ему возчик — ополченец. На десятый раз вполне споро уже получалось.

Бабах. Пушчонка с телеги отправила полную горсть железа ордынцам в подарок, когда ещё больше ста метров было до них, можно бы и раньше, но Коська побоялся, что напугаются степняки грохота и повернут назад, как тогда им из пищалей стрелять.

Не повернули, наоборот, ускорились, и тут из кустов по басурманам с обеих сторон дороги жахнули из ручниц. Шесть с одной стороны и шесть с другой. И первых двух рядов у степняков не стало. Крупная картечь прошла свободно сквозь доспехи и кого ранила, а кого и убило. Досталось и лошадям, тоже все ранены или убиты, какие прямо со всадниками на дорогу свалились, какие бросились с дороги в кусты и там упали.

Пока Коська рассматривал результаты первого в мире залпа из пищалей Фрол и возчик Аким уже перезарядили кулеврину и бабахнули во второй раз. Всех ошибок, что насовершает дульнозарядная артиллерия Касьян постарался избежать. Пороховой заряд в шёлковом мешочке, пыж войлочный, а не деревянный, как был у первых пушкарей, и дробь или картечь в стаканчике из пергамента. Плюс многодневные тренировки, так что и полминуты не прошло, как кулеврина выстрелила второй раз. И опять, развернув на поворотной треноге — вертлюге ствол к себе первые настоящие артиллеристы принялись банить и заряжать пушчонку.

А парень отложил свою ручницу и взялся за арбалеты. У него их опять два, свой и Фрола. И оба уже заряжены. Ордынцы встали. Да любые воины современности бы встали. Мало пока артиллерии. А чтобы со всех сторон грохотало, так это вообще эксклюзив. Лошади, перепуганные грохотом, ломанулись куда глаза глядят, не слушаясь всадников. Только вот это куда глаза получилось совершенно разнонаправленным. Лошадки сталкивались, кусались, и своих сородичей кусали и дебилов хозяев их на бойню приведших. Они падали на дорогу, сбрасывая седоков и даже пытались перекувыркнуться через спину, чтобы освободиться.

И в это время со всех сторон полетели стрелы. Тут промахнуться невозможно, такая давка организовалась. Да ещё тогда, когда часть отряда бассурменского попыталась включить заднюю передачу, сзади тоже два выстрела грохнули, фанаты ручниц Андрий и Поликарп успели свои пищали перезарядить.

Коська бросил наблюдать и оценивать. Вскочил на ноги и стал из лука в эту кучу малу одну за другой стрелы посылать. Остановился только, когда они в колчане закончились. Хвать, хвать, а в колчане пусто. Чудеса. Двадцать ведь было… Когда успел⁈

Глава 20

Событие пятьдесят восьмое

— Все стрелы собирайте. И татарские все возьмите, — Касьян подозвал Демида, — Дуй в лагерь, пусть на всех свободных телегах сюда выдвигаются. Тут столько всего вкусного, не увезти.

Не преувеличивал Коська. Даже преуменьшал. Это… Эти… Степняки были не степняками. Это были кешики или хорчины — искусные лучники. Не, не, Коська специалистом по ордынцам не стал. Это брат Касторий их так обозвал, а он с прошлым Великим князем ездил в Орду, можно как эксперту по басурманам доверять.

— Воины кешика — «кешиктэны» прозываются, — в сборе трофеев монах не собирался принимать участие, стоял рядом с Касьяном и просвещал того, — видно по богатым доспехам и оружию, что это личная охрана хана.

А чего, на самом деле видно. Даже лошади были укрыты у многих батыров попонами с нашитыми металлическими пластинами. И на большинстве воинов не простые кожаные доспехи надеты, а бахтерцы, сплошные металлические пластины на груди. А на голове ерихонки с наносником и красным бунчуком. И судя по тому, что это и впрямь были батыры, так как любой был выше Коськи, ну или теперь длиннее, лежачий труп как высоким назвать, то словам монася можно было доверять безоговорочно. Если бы не артиллерия и пищали, то не справились бы с этим воинством. И так-то «справились» не то слово. Нет, поле боя осталось за нашими, но перебить всех этих кешиктэнов не получилось, чуть не треть ускакала назад. Они справились с напуганными животными, сумели их развернуть и ускакали. Да, спины показали, но лучше бы показали, какого цвета у них кровь, обагряя ею русские придорожные кусты.

— Грабить пришли, не получилось… — Коська тяжело дышал, всё ещё от горячки боя не отошёл, — Теперь сами будут раздеты. Не иначе русские мастера кузнецы, в рабстве пребывая в Орде, собирали эти доспехи. Теперь их труд домой вернётся.

Сбор трофеев проходил медленно. Полностью закованного в железо ордынца ещё нужно умудриться выколупать из его скорлупы. Опять же сборщиков трофеев всего десяток, а убитых… ну, пусть сто двадцать — сто тридцать. Не все в такой мощной броне и с попонами, железом обшитыми, на коняшках, но далеко за полсотню. Так и остальные не пастухи. Кольчуги на всех. Явно какой-то спецназ против них отправили. Ну, теперь у Тохтамыша нет спецназа или гвардии, а оставшихся ещё и казнить за трусость могут. Сбежали с поля боя и командиров убитыми бросили. Ай-я-яй. О чём думал, слюшай твоя пустой голова. Зачем ему пустой голова. Укоротите. Ай-я-яй. Ти, глюпий совсем Аюк-батыр, ты тута чего его голова рубить, не мог тама рюбить. Вся халата теперь мой в кровь. Бестолочь.

Телег, что пришли, не хватило. Пришлось изгаляться. Перебросили кольчуги и попоны, сняв с телег, через своих и затрофеенных лошадей, а на телеги только одежда и оружие вместились. И то часть добра пришлось бросить. Большую часть. Только сто с лишним сёдел — это уже бы все телеги были заняты. А ведь сёдла были не простые, многие со всякими серебряными или бронзовыми украшениями.

— Касьян Иванович, нужно бы это добро где схоронить, тут на сотню гривен бросить хабара придётся, — Демида не исправить, ему нужно всего и побольше.

— Самому до слёз обидно, но не увезти, видишь же,