Темный Лорд Устал. Книга XI - Алексей Сказ

учёные! — Голос его раскатился по лаборатории тепло и радушно, заглушая дальнюю канонаду. — Прошу прощения за столь шумный визит. Уверяю, мы старались стучать, но ваша охрана оказалась не расположена к беседе.

Инженеры таращились на него, не понимая.

— Позвольте обрисовать ситуацию коротко и честно, я ценю чужое время. — Артист прошёлся вдоль контейнеров, легко коснувшись одного ладонью. — Ваш наниматель прямо сейчас проходит процедуру срочного и весьма агрессивного банкротства. Шумно проходит, ну вы слышите. К утру у Восточного Синдиката не останется ни этого Завода, ни денег, ни, что печальнее, охраны, которая помешала бы кому-нибудь вас тут прикопать.

Кто-то из учёных судорожно сглотнул. До них начинало доходить.

— Но я здесь не за этим. — Он остановился посреди зала и обвёл их взглядом. — Я представляю Лорда Воронова. Лорд Воронов не убивает таланты. Он их коллекционирует!

Слово упало в тишину и сработало вернее любой угрозы. Эти люди слышали про Эдем. Про город, где растут живые дома, а наука творит то, о чём им запрещали даже думать.

— Я предлагаю вам контракт, господа. — Артист заговорил быстрее. — Немедленная эвакуация. Семьи вывезем следом, дайте списки. А по прибытии — лаборатории, о которых вы не смели мечтать, и бюджет, у которого нет потолка. Вы будете не сырьё переплавлять для бандитов, а работать на пределе своего ума. На том самом пределе, за который вас гнали отовсюду.

Он сделал паузу, а затем хлопнул в ладоши, и голос его посуровел ровно настолько, чтобы напомнить, кто здесь распоряжается.

— Но всё это — после. Сейчас от вас требуется малость. Грузите контейнеры и жёсткие диски на тележки. Всё, что считаете ценным, — берите, не стесняйтесь, у нас просторный поезд. — Он глянул на хронометр, и улыбка стала почти ласковой. — У вас ровно десять минут. По истечении этого времени здание перестанет существовать вместе со всем, что в нём останется. Включая нерасторопных.

Таймер и угроза взрыва сделали то, чего не сделали бы никакие уговоры.

Инженеры подскочили разом. Учёные — народ прагматичный, считать последствия они умели лучше прочих, и выбор между блестящим будущим и погребением под бетоном просчитывался без формул. Белые халаты заметались по лаборатории. Они хватали жёсткие диски, выдёргивали из стоек серверные блоки, накатывали магнитные тележки под контейнеры с металлом. Спецы Валерия помогали грузить, направляли, подгоняли.

Артист стоял посреди этого деловитого муравейника, заложив руки за спину, и наблюдал за обращёнными с тихим удовольствием.

Лучшая вербовка — та, при которой человек бежит к тебе сам, считая, что ему несказанно повезло. А ведь так оно и было.

* * *

Последняя тележка вкатилась в вагон, и магнитные захваты намертво вцепились в контейнеры. Груз был на борту. Металл, диски, перепуганные гении в белых халатах, которых рассаживали по лавкам, как школьников на экскурсии.

Артист прижал палец к наушнику.

— Капитан, дорогой мой. Мы упакованы. Можете опускать занавес. — Он помолчал и добавил с искренним теплом: — И, прошу вас, без геройства в финале. Аплодисменты соберём дома.

В наушнике коротко рыкнуло — то ли «принял», то ли просто Глеб не счёл нужным тратить слова.

Наверху концерт пошёл на спад.

Серые Стражи оттягивались к поезду, прикрывая друг друга огнём. Двор Завода они покидали так же чисто, как вошли. Паназиаты, измолоченные, потерявшие половину своих, не смели высунуться из укрытий вслед уходящему железному кошмару.

Глеб поднялся в вагон последним.

Он встал на пороге, обвёл взглядом разгромленный двор, дымящиеся постройки, опрокинутые вышки — оглядел поле боя хозяйским глазом, проверяя, всё ли сделано как надо. Потом шагнул внутрь. Борт с лязгом встал на место за его спиной.

— Все? — коротко спросил Артист.

— Все, — отозвался капитан.

Поезд взревел и дёрнулся. Машинист дал полный назад, и стальная туша поползла прочь из проломленных ворот, набирая ход. Выпотрошенный завод оставался позади.

Артист прошёл в хвостовой тамбур. Отодвинул бронестворку, впустив в вагон ночной ветер и удаляющийся силуэт Завода, достал из кармана хронометр на серебряной цепочке и щёлкнул крышкой.

Тонкая секундная стрелка ползла к двенадцати.

— Три. Два. Один, — шепнул он, любуясь циферблатом, как дирижёр последним тактом. — Финал.

Стрелка коснулась вершины.

Завод вспух изнутри.

Сначала земля под ним дрогнула, выгнулась — а потом подземные уровни сложились внутрь себя, и в чёрное небо встал огненный гриб, разорвав ночь надвое. Грохот догнал поезд секундой позже, прокатился по горам, отдался в груди тяжёлым ударом. Там, где минуту назад стоял оплот контрабанды Восточного Синдиката, теперь корчился столб пламени, лизавший низкие облака.

Артист смотрел на огонь спокойно, с удовлетворением мастера, чья работа удалась, — и захлопнул крышку хронометра, отрезав зрелище, едва оно перевалило за пик.

Джентльмен не пялится на собственный фейерверк. Это дурной тон.

Он вернулся в вагон, покачиваясь в такт перестуку колёс.

Серые Стражи отходили после боя. Перепачканные сажей, прокопчённые, смертельно усталые и счастливые той радостью, какая бывает у людей, что наконец сделали дело своей жизни и сделали его безупречно.

Глеб сидел в стороне, привалившись к переборке. Шлем он снял, а в глазах его, обычно пустых и тяжёлых, тлело что-то живое.

Артист опустился напротив, вытянул ноги и улыбнулся ему на этот раз, по-настоящему.

— Отличный таран, капитан.

Глеб посмотрел на него. Потом перевёл взгляд на своих парней, отвоевавших себе имя обратно. И буркнул:

— Сносный концерт, актёр.

Поезд уносил их в ночь — с металлом в трюме, с мозгами на лавках, с честью Серых Стражей, поднятой из грязи. А за спиной догорал Завод, и зарево его медленно тонуло за чёрными хребтами Паназии.

Дело сделано.

Глава 21

Кассиан

«Аурелиус» бесшумно плыл по Столице.

Я смотрел в окно на город, который полагал себя сердцем мира. Поздняя осень выскребла из него последние краски и оставила одну серость. Серое небо висело над серыми крышами, серая слякоть хлюпала под колёсами, и по этой слякоти, согнувшись под промозглым ветром, спешили серые люди. Они придерживали шляпы, перепрыгивали лужи, толкались на перекрёстках, и каждый нёс на лице ту особую городскую угрюмость, что заменяет здешним обитателям мысль.

Я искал покоя. Всего лишь покоя.

Иногда, в такие тусклые минуты, я позволял себе вспомнить, с чего всё началось, — и неизменно дивился, какой извилистой тропой меня сюда занесло. Я хотел тишины. Сада, кресла, чашки чего-нибудь горячего и чтобы мир не лез под руку. За это скромное желание мир