Темный Лорд Устал. Книга XI - Алексей Сказ

— А правду бают, что он город из пепла поднял? — подал голос грузный мэр из угла, и в голосе его страх мешался с детским любопытством. — Воронцовск-то. Будто там разруха была, бандиты, а он пришёл — и за год конфетку сделал?

— За год, — фыркнул Петрович. — Скажешь тоже. Еще быстрее! Мне сват рассказывал, у него кум в Воронцовске на стройке. Говорит, Лорд этот поутру глянул на трущобы, рукой повёл — и к вечеру стоят дома. Чистые, светлые, с отоплением. Как грибы повылазили.

— Брешет твой сват, — отрезал грузный. — Рукой повёл? Так не бывает.

— А чудеса его, по-твоему, бывают?

— Чудеса бывают, а чтоб рукой махнул и дом вырос — это уже сказки бабьи.

Савелий слушал молча, грея ладони о стакан. Он и сам не знал, чему верить. Слухи про нового Лорда ходили по всей стране, один другого чуднее, и в каждом была своя доля правды, обросшая по дороге выдумкой, как днище лодки ракушками.

— Ты, Петрович, главное путаешь, — встрял грузный. — Сперва не Воронцовск был. Сперва он Котовск забрал.

— Да как же Котовск, когда Воронцовск!

— А вот так. Котовск! Там завод травил всё кругом, земля гнилая, люди звереют. Иван Петрович, мэр ихний, уж на что бился — ничего не мог. А Лорд пришёл, завод тот прикрыл, землю вылечил. Вот с Котовска и пошло.

— Путаешь ты всё. — Петрович замахал руками. — Воронцовск первый был! Это уж потом, как кланы на него полезли, он осерчал да и Котовск под себя подмял, и весь край заодно в Эдем превратил. Я точно знаю, мне человек верный сказывал!

— Твой верный сказывал, мой верный сказывал. — Грузный махнул рукой. — А как оно на деле было, поди разбери.

Спорить можно было до хрипоты, и оба это чувствовали, оттого и завелись. Но за спором, за путаницей в датах и городах, проступало одно, в чём сходились все. Был серый умирающий край, каких по стране без счёта, а стал — Эдем. Рай земной, про который рассказывают, понизив голос, как про святое.

— И ведь что обидно, мужики. — Грузный пригорюнился. — Это ж не с неба свалилось. Это ж теперь простые мэры, вроде нас, на местах своими руками делают. Дали им чертежи, семена эти, технологии — и поднимают захолустья. Сами! Такие же как мы, только им повезло под Лорда попасть.

Над столиком повисла тихая и тоскливая зависть. Зависть человека, что всю жизнь латал гнильё, к человеку, которому дали наконец настоящий инструмент.

— Это ещё что. — Петрович вдруг оживился, оглянулся на дверь купе, понизил голос. — Я вам, мужики, такое расскажу — не поверите. Про нашего губера.

Все придвинулись.

— Как пришёл ему ультиматум от Лорда, так его, голубчика, и затрясло. — Петрович смаковал каждое слово. — Бледный ходил, руки ходуном. И что удумал? В Воронцовск названивать! Степану Васильевичу, мэру тамошнему. Тот ведь с Лордом на короткой ноге, чуть не каждый день при нём.

— И чего? — Савелий отставил стакан. — Спрашивал, поди, сколько занести?

— Да куда там заносить! — Петрович аж подпрыгнул. — Губер чуть не плакал в трубку! Как, мол, быть, как себя на Совете держать, какой подарок Лорду нести, чтоб шкуру спасти? Уж он и про золото лопотал, и про подношения. А Степан Васильевич послушал этот лепет, хмыкнул да и говорит…

Петрович выдержал паузу, обвёл всех глазами.

— «Будь, говорит, естественным и не вздумай врать. Он, говорит, насквозь всё видит, любое вранье. Соврёшь — осерчает, а гневить его себе дороже. Приезжай да говори как есть».

В купе стало тихо.

Мужики переваривали. Каждый прикидывал это на себя — и не находил, куда деть. Картина не складывалась. Губернатор, небожитель, гроза районов, перед которым они отродясь шапку ломали, — звонит, трясётся, ищет защиты у простого мэра Воронцовска. А тот его, как мальчишку, поучает не врать.

Значит, всё. Перевернулся мир. Старый, привычный, понятный мир, где наверху воруют и не боятся, а внизу боятся и молчат, — кончился. Издох. А впереди, в Столице, их ждало нечто такое, чему ни Савелий, ни Петрович, ни грузный мэр из угла пока не знали названия.

Разговор иссяк сам собой. Сказали всё, переспорили всё, и теперь каждый сидел, отвернувшись к окну, наедине с думами.

Савелий грел остывший стакан в ладонях и смотрел, как за стеклом тянется бесконечная серость. Но думал уже не о стенке, чистке и не о распиленных дорожных рублях. В груди, под старым выглаженным костюмом, шевельнулось что-то непривычное, давно забытое.

Надежда.

Робкая, опасливая, он и сам ей не верил. Гнал прочь, как гонят приблудную собаку, чтоб не привязаться. Но она возвращалась.

Ведь… а вдруг?

Вдруг их везут в Столицу не за тем, чтоб спросить да наказать? Вдруг этот Лорд, что поднял из грязи целый край, что губернаторов заставил трястись, как осиновый лист, — вдруг он позвал их не казнить, а наоборот?

Савелий ворочал эту мысль и так и эдак, боясь поверить.

Он своё начальство знал. Навидался за жизнь губернаторов, министров, областных тузов. Все они были на одно лицо: сытые, гладкие, с холодными глазами. Они спускались к народу раз в году, на ленточку перерезать перед камерами, улыбались, жали мозолистые руки, а после уезжали в столицы, и грязь окраин больше не липла к их лаковым ботинкам. Они правили страной, не зная её. Не нюхав её настоящего запаха — запаха гнилой котельной, размытого просёлка, больничного коридора, где не хватает коек.

А держалось всё на ком? На людях из угла, что латали державу по живому, своими руками, без денег, без помощи, на одном упрямстве да совести.

И если этот Лорд и вправду не дурак, если он и вправду видит насквозь, как говорят, — то не мог же он этого не разглядеть. Не мог не понять простой вещи, до которой за сто лет не додумался ни один министр: что настоящая страна — это не золочёные кабинеты, а вот эти мужики в общем вагоне.

И что, если он понял? И теперь хочет дать им возможности, что они ждали всю жизнь. Инструмент в руки? Шанс вытащить своё захолустье из ямы, поднять его, как поднялся Воронцовск.

Савелий зажмурился и представил свой посёлок если в