Темный Лорд Устал. Книга XI - Алексей Сказ

Я повидал множество миров. Гасил звёзды и засевал мёртвые планеты. И всё же редко мне попадалась такая беспримесная концентрация глупости на единицу пространства.

Люди здесь будто застряли. Эволюция, что вынесла их на сушу и дала им разум, словно махнула рукой на полпути и бросила их недоделанными. Они так и остались рабами древних инстинктов, что гнали их пращуров по саванне: хватай, пока дают; бойся того, кто сильнее; дави того, кто слабее. Жадность, страх и жажда власти — три кита, на которых стояло всё, что они звали цивилизацией.

Консорциум, плетущий свои сети из тени. Кланы, грызущиеся за древние привилегии. Чиновники, ворующие из-под носа друг у друга. Я наблюдал их возню сверху и видел то, чего не видели они сами: стаю обезьян, что насмерть дерётся за горсть блестящих камешков на дне ямы, не подозревая, что над ямой раскинулась целая вселенная.

Они не виноваты. Слепого нельзя винить за то, что он не видит солнца.

Но и терпеть их возню до бесконечности я не намерен.

За окном проплыл сквер — голые мокрые деревья, чёрные ветви на фоне свинцового неба. Я задержал на них взгляд, и где-то глубоко, внутри меня, шевельнулся Росток.

Та часть меня, что давно перестала быть только мной.

С тех пор как я сросся с Главным Древом и пустил корни в живое тело планеты, я перестал быть просто собой. Я растёкся по лей-линиям, как сок растекается по стволу, и теперь чувствовал землю на сотни вёрст вокруг — её усталость, болезни и тихую дрожь под слоем камня и грязи. Город душил эту землю. Травил, заковывал в бетон, сцеживал из неё жизнь. И земля отзывалась мне ноющей болью, как отзывается больной зуб на каждый вдох морозного воздуха.

Эту боль я как раз ехал унять. По дороге между двумя делами.

Сегодня я чищу эту землю. Завтра — займусь властью, что сидит на ней паразитом.

«Аурелиус» мягко свернул, и впереди показалась чугунная ограда Центрального парка — вернее, того, что когда-то им было.

«Аурелиус» остановился у чугунных ворот, и я вышел в промозглую сырость.

Когда-то здесь было красиво. Я угадывал это по широким аллеям, по выгнутым спинам мостиков над прудами и старым липам, что помнили ещё прежнюю, неотравленную Столицу. Чья-то заботливая рука разбивала этот парк с любовью, давным-давно, для людей, что умели гулять не спеша.

Теперь парк умирал.

Деревья стояли чахлые, скрюченные, словно их корчила невидимая судорога. Кусты сидели в земле бурыми проплешинами. Газоны затянуло нездоровой ржавой коркой, какой не бывает от одной осени. Я присел, тронул землю пальцами, и Росток во мне отозвался брезгливой дрожью. Под верхним слоем грязи копошилась рукотворная мерзость Консорциума, въевшаяся в самую породу.

Изящно. По-своему даже талантливо. Так мог бы рассуждать дилетант, начитавшийся умных книг и решивший, что понял, как устроен мир.

Я выпрямился и отряхнул пальцы.

Явно было видно, что в парке, несмотря на слякоть, кто-то еще есть.

Десяток ребятишек возился у пересохшего фонтана. Закутаные в потрёпанные куртки, румяные от холода, они были увлечены какой-то своей шумной игрой с палками и обрывком верёвки. Городская беднота, которую не водят гулять за руку по тёплым галереям, а выпускают во двор, в любую погоду, лишь бы не путались под ногами. Они кричали, гонялись друг за другом, шлёпали по лужам, и их звонкие голоса были единственным живым звуком в этом сером умирающем месте.

Потом один из них меня заметил.

Мальчишка замер на полушаге, и палка выпала у него из руки. За ним обернулись другие. Игра оборвалась. Десяток детских лиц повернулся ко мне, и шум стих так разом, будто кто-то прикрутил вентиль.

Они не узнавали меня. Откуда бы. Просто увидели чужого — высокого, незнакомого, в тёмном пальто, человека, что стоит посреди их парка и смотрит на них. Дети бедноты чуют чужака звериным чутьём. Они сбились теснее, плечом к плечу, выставив вперёд самых рослых, и настороженно глядели на меня, готовые брызнуть врассыпную при первом резком движении.

В их глазах не было того липкого взрослого страха и тупого преклонения, что я привык читать на лицах генералов и министров. Только простая опаска, а из-под неё проглядывало неудержимое детское любопытство.

Я смотрел на них и думал о том, что вот оно. Единственное чистое, что осталось в этом отравленном городе.

Земля под ногами была мертва. Воздух пропах гнилью и сыростью. Взрослые там, за оградой, спешили по лужам, поедая друг друга в вечной грызне за бумажки и блестящие камни. А здесь, у сухого фонтана, стояла горстка чумазых детей, чей разум ещё не успели затянуть ржавой коркой жадности и страха.

Незасеянная грядка.

Я давно не испытывал желания что-то кому-то показывать, но сейчас оно шевельнулось в груди.

Я двинулся в глубину парка, к сухому фонтану, мимо сбившихся в кучу детей.

Шёл не торопясь, не глядя на них в упор, как не глядят на пугливого зверька, которого хотят приручить. Лужи я переступал спокойно, грязь под ногами меня не заботила. Дети провожали меня глазами, поворачиваясь всем выводком, и опаска в их лицах мешалась со жгучим любопытством. Чужак не уходил. Чужак не кричал и не гнал их прочь. Чужак делал что-то непонятное, а непонятное для детского ума притягательнее любой опасности.

В центре парка, у растрескавшейся фонтанной чаши, я остановился. Опустился на корточки, не заботясь о полах пальто. Земля здесь была особенно больна — серая, спёкшаяся, мёртвая на ощупь.

Из внутреннего кармана я достал семя.

Оно лежало на моей ладони и тихо светилось изнутри ровным зеленоватым огнём, будто внутри жемчужины теплился крошечный уголёк. Одно из моих семян. Капля сжатой жизни, в которой дремала вся мощь Сети, ждущая только знака, чтобы развернуться.

Я разгрёб пальцами стылую грязь, опустил семя в лунку и присыпал землёй так бережно, как укрывают одеялом ребёнка.

За спиной зашуршало. Зашлёпали по лужам осторожные шаги.

Любопытство возобладало над опаской, как всегда побеждает у тех, кого ещё не научили бояться по-настоящему. Самые смелые подбирались ближе и бочком, готовые отпрянуть в любой момент. За смелыми потянулись остальные. Через минуту они окружили меня неровным полукольцом, сопящие, чумазые, вытягивающие шеи, чтобы разглядеть, что такое чужак закопал в землю.

Один, поменьше ростом, с красным носом, подобрался к самому моему плечу. Он долго сопел, набираясь храбрости, и наконец не выдержал.