Чёрный ратник 5 - Макс Гато

— Где именно?

— Этого я не знаю, — Марфа подняла руки ладонями вверх. — Серый знал. Но Серый мёртв.

Я стиснул зубы. У меня оставался обрывок карты в кожаном мешке, маршруты Серого и его пометки.

— Договорились, — согласился я.

И здесь мы закончили. Марфа позволила себе тихонько выдохнуть, но в её глазах всё ещё читался страх, не за свою жизнь, а за жизнь брата.

— А мои условия? — спросила она с ноткой надежды в голосе.

— Я слово держу, — коротко бросил я. — Всегда.

Я развязал её. Марфа потёрла запястья, на них отчётливо виднелись красные полосы от верёвки. Она размяла шею и уставилась на меня снизу вверх с заметным облегчением.

— Ты изменился, Тимофей, — сказала она тихо. — Сильно.

— Ложись на пол, — ответил я. — Лицом вниз. Не поднимайся, пока я не уйду.

Она послушалась.

Я снял Полог и поставил его поверх Марфы. Затем вышел из дома. Утренний воздух ударил в лицо — холодный, сырой, пахнущий дымом и мокрым деревом.

Я нашел Зарецкого, отдал ему указания и после коротких приготовлений все было устроено.

Я прошёл мимо Ельцова, мимо Кочина, мимо Ярославы, и остановился у колодца на площадке. Вытащил из-за пазухи один из шаров жидкого огня. Ткнул большим пальцем в руну, развернулся и швырнул его через открытую дверь в малый дом.

Вспышка. Хлопок. И огонь занялся сразу, жадно цепляясь за сухое дерево внутри.

Отряд смотрел, как дом горит. Пламя поднималось быстро, чёрный дым повалил из окон. Через минуту крыша просела, через две рухнула внутрь, и столб искр взлетел в серое утро.

Никто ничего не спросил. Ярослава посмотрела на горящий дом, потом на меня. Я не отвёл глаз. Она отвернулась первой.

— Седлать лошадей, — приказал я. — Уходим, сейчас же.

Мы быстро покинули Кручинино. Дым от горящего дома поднимался за нашими спинами высоким чёрным столбом, видным, наверное, за несколько вёрст. Лучшего маяка для мятежных патрулей придумать было нельзя, и я гнал отряд по тропе, не жалея ни лошадей, ни раненых.

Ельцов вёл нас как обычно. Через лес, по звериной тропе, петляя между ельниками и буреломами. Ветки хлестали по плечам, копыта скользили по мокрым корням. Зарецкий держался в седле с трудом — два серьёзных заклинания за утро стоили ему большей части резервов, и теперь он ехал, вцепившись в лошадь.

К полудню мы добрались до деревни, где оставили Сёмина, Панина и Фёдора. Оба Ворона были на месте, Фёдор сидел связанный в том же углу, где мы его оставили. Когда мы влетели во двор, Сёмин выскочил с мечом наперевес.

— Свои, — бросил Ельцов.

— Забирайте пленного и всё, что есть, — скомандовал я. — Мы уходим.

Сёмин и Панчин подхватили Фёдора, посадили на запасную лошадь, связав ноги под брюхом. Фёдор не сопротивлялся, только спросил:

— Что там такое горит на горизонте?

— Твои друзья, — ответил ему Ельцов и ухмыльнулся.

Мы двинулись дальше.

Лес кончился через два часа. За ним потянулась открытая местность — пологие холмы, низкий кустарник, редкие перелески. Впереди лежала территория между позициями мятежников и имперскими гарнизонами, ничья земля. До имперских позиций оставалось полдня быстрой езды, может чуть больше с учётом раненого Зарецкого и связанного Фёдора.

Я оглядывался каждые несколько минут. Дым над Кручинино уже не был виден, но колонну из одиннадцати всадников на открытой местности заметить было нетрудно.

Соловьёв ехал замыкающим. Его бирюзовые глаза, ещё светившиеся остатками Ясного взора, постоянно прочёсывали горизонт за нашими спинами.

Первые два часа прошли спокойно. Потом Соловьёв нагнал меня.

— Сзади, — коротко сообщил он.

Я обернулся. На холме, который мы прошли с четверть часа назад, двигались всадники. Далеко, с трудом различимые, но Соловьёв с его зрением мог видеть больше.

— Сколько?

— Двенадцать, может тринадцать, — быстро сосчитал Соловьёв. — Идут быстро, по нашему следу. У двоих или троих передних знамёна.

— Чьи? — спросил я, подозревая ответ.

Соловьёв прищурился, вглядываясь.

— Булатовы, — подтвердил мои опасения он.

У меня свело скулы. Кавалерия Булатова — это тебе не ополченцы и не гарнизонные солдаты. Конные бойцы, обученные, быстрые, привыкшие к погоне. Самого Булатова среди них, скорее всего, не было, он ушёл на юг. Но его люди дисциплинированны и без командира.

— Ельцов! — крикнул я. — Быстрее!

Рыжий обернулся, увидел моё лицо, и ему не понадобилось объяснений. Он хлестнул коня и перешёл на галоп. Отряд последовал за ним.

Мы скакали. Дорога шла между холмов, то поднимаясь, то ныряя в овраги и низины. Лошади после двух дней пути и ночного боя были уставшие, и я чувствовал, как мой конь начинает тяжелее дышать на подъёмах. Зарецкий отставал — его кобыла была самой слабой, и маг в седле держался плохо.

Я обернулся снова. Всадники приближались. Расстояние сократилось, я уже мог различить отдельные фигуры без всякого Ясного взора. Передние трое шли ровным строем, за ними остальные, развернувшись полумесяцем. Профессиональная погоня — не толпой, а порядком.

— Дистанция? — крикнул я Соловьёву.

— Четыреста шагов и сокращается, — отозвался он. — Они быстрее нас!

Четыреста шагов. На открытой местности это не преимущество. У нас был шанс, только если тропа пойдёт вниз.

— Громов, Иван, Кочин, — скомандовал я. — Прикрытие тыла. Если подойдут на сотню шагов — разворачиваемся. Соловьёв, отстреливай передних, не экономь стрелы.

Соловьёв подготовил лук и рванув вбок, как заправский кочевник, выстрелил назад. Первая стрела ушла, жёлтый аурный росчерк пронёсся в сером воздухе. Мимо. Соловьёв не сдался. Он выстрелил еще раз. Передний всадник-преследователь дёрнулся и завалился с седла. Конь проскакал ещё несколько шагов без хозяина и свернул в сторону.

Третий выстрел понёсся назад. Стрела ударила второго всадника в плечо. Он удержался, но отстал, зажимая рану.

Преследователи не остановились. Они разошлись шире, увеличивая промежутки между всадниками, чтобы труднее было целиться. Грамотно.

— Триста шагов, — доложил Соловьёв.

Тропа нырнула в низину. Я оглянулся — преследователи на мгновение скрылись за холмами. Несколько секунд вне их поля зрения. Я использовал это.

— Ельцов, дуй влево!

— Там болото! — отозвался он.

— Плевать!

Ельцов скривился, но дёрнул поводья. Мы свернули с основной тропы на заросшую боковую, между кустами. Ветки хлестнули по лицам, копыта захлюпали по мокрой земле. Болото — это плохо для лошадей, но ещё хуже для преследователей, которые потеряют след на развилке.

Помогло это нам ненадолго. Через десять минут я услышал за спиной крики — они нашли, куда мы свернули. Топот копыт вскоре вновь зазвучал очень близко, и кто-то орал команды.

Соловьёв выстрелил ещё раз. На этот раз бронебойной стрелой, и всадник, скакавший первым,