Воин Сидона - Джин Родман Вулф

Конь подо мной пал, и я сразу понял, что он мертв. Знатный был скакун, бурой масти, с черной гривой, неотличимый от многих, зато горячий и прыткий, однако я не мог спасти ни его, ни себя.

Я убил настоящего великана, покрытого множеством шрамов. Я словно рассек ночь в человеческом облике, от плеча и до сердца. Как же он удивился. Явно много сражался и, без сомнений, участвовал в великих битвах. Нас было четверо, их – двадцать на одного, и все же для этого верзилы бой кончился. О подобной смерти он и не думал. Уж лучше бы человек с такими широкими плечами и сильными ручищами бился за меня, а не против, но он пал от Фалькаты, и я был тому рад.

А потом конь подо мной рухнул. Как его кличка? Мы словно были едины с ним. Я думал, что он никогда не подведет, а он рассчитывал на своего ездока, неважно какого, ведь я точно украл его. Знать бы еще где.

Припоминаю жилище и бога домашнего очага, что сидит на корточках у порога: страшный и добрый бог. Мой отец несет сухую лозу для огня, мать помешивает суп. Как этот мальчик стал мужем, скакавшим подле смуглой женщины в парике? Когда мы развернулись и бросились в бой, она крикнула: «Я Митсерэу! Котенок!» Не сразу бросилась наутек, как я велел, но помахала мне, такая стройная и прекрасная.

Я приказывал солдатам из Парсы защищать ее, и они ослушались. Какия летел со мной вровень, пока его горло не пронзила стрела. Вот уж не верил, что он так отважен.

* * *

Будь я богом, мой конь ожил бы и заговорил. Я бы назвал его по имени, и мы умчались бы по небу, далеко в другую землю, где лучше.

К горлу Котенка приставили нож, и я отдал Фалькату.

Охранник разрезал путы, позволив мне писать. Он видел мою слабость. Чем я опасен для него и для прочих? Глядя в суровое, темное лицо этого воина, я не ждал такой доброты, как не ждал ее от других. Вряд ли я когда-то был жесток, но хотелось бы стать добрее.

Не отдай я Фалькату, меня пронзило бы два десятка длинных стрел с железными и каменными наконечниками. Так ли уж это дурно? Разве лучше трястись, лежа у костра и исписывая папирус кисточкой, смоченной в собственной крови?

* * *

По ночному небу летят гуси. Они перекрикиваются, издавая звуки, больше похожие на скрип новых сапог. Возможно, это последнее, что я слышу. Другие перед смертью слышат звон стали. Лязг оружия – это славно, но крики гусей в небе лучше. Мертвые уходят под землю, и внизу я стану пить из реки Смерти, забывая жизнь, которую мне и так не упомнить.

* * *

Со мной говорил охранник. Его речь звучит бегло, но мне она едва ли понятна. Зато на языке Митсерэу у меня говорить получается лучше, чем у него. Клички моего коня охранник не знал. Лежи и спи, велел он, иначе, мол, сдохнешь. Потом привязал мою руку к своей, чтобы и самому поспать. Веревка длинная, и я могу развернуть папирус. Лучше уж попишу.

А вдруг я и правда умру?

Солдаты бьются, цари забирают трофеи. Что достается солдату? Пригоршня монет, перстень с пальца убитого и множество шрамов. Что достается коням? Только смерть. Мы скачем на них, а они – или цари – скачут на нас.

Помню яркое палящее солнце и тех, кого я надеялся спасти. Митсерэу схватили и взяли под стражу.

Этот костер освещает мой свиток, но не греет.

Я прогнал Митсерэу. Хотел, чтобы она неслась прочь, пока я сражаюсь, чтобы все мои люди умчались подальше, пока я дерусь в своем последнем бою. Как же ее схватили? А может, есть два Котенка? Помню ее улыбку и глаза, такие большие, полные ужаса. Помню лошадь, как сжимал бедрами ее мускулистые бока.

Если зарычит лев, я поправлюсь, мои раны затянутся. Так я сказал охранникам. Льва не было, только еще один клин гусей, гусей, что летят при свете луны за далекую реку сквозь горячий, неподвижный воздух. Царство мертвых темно и холодно, так говорила мне мать. Имя смерти Диспатер, он богатейший из богов, подданных у него больше всего, и с каждым днем их прибавляется: они оседают в темном сыром краю, таком обширном, что никогда не заполнится.

Кто приветит меня там? Я забыл все имена, даже кличку коня своего. С меня течет, и боюсь, как бы от пота не размылись чернила. Разве это не кровь? Почему она больше не идет?

Погоня быстро неслась за нами по сухой равнине. Налетел ветер, ветер, поднявший пыль и погнавший белые облачка по ярко-синему небу, горячие облачка, которые нисколько не затмили солнца. Есть ли где-то небо синее этого? А солнце более беспощадное? Более слепящее? Это небо никогда не простиралось над нашим домиком. Наше небо и наше солнце совершенно другие.

– Скачите! – приказал я солдатам из Парсы. – Спасайте ее! Уведите отсюда. Я убью командиров, задержу остальных. Они захотят моей смерти.

Я обнажил Фалькату. О, как засиял на солнце ее клинок! Кто этот муж с серебряным мечом? Если это сказали не мои враги, значит, так сказал я.

Натянув поводья, развернул скакуна, моего сильного, бурого, черногривого жеребца. Как отважно он слушался и летел к своей смерти!

Повинуясь мне, он встал на дыбы, замолотил копытами в воздухе. Я взмахнул Фалькатой и атаковал. Если бы конь напоролся на копье, то прожил бы еще долго. Быстро ли можно скосить людей, как колосья? За дюжину вздохов? Или за сотню?

Однако сперва, о, сперва мы с ревом пронеслись по равнине. Багину по одну сторону от меня, Какия – по другую, и я увидел, как умер Какия. Был ли у меня щит? У Багину точно был.

Когда мой конь пал, я поднял щит мертвого воина. Помню, как нырял под удары, уходил от них, как Фальката глубоко впивалась в ноги, помню красную кровь на черной коже. Фальката вспорола попону вместе с боком коня.

Они отступили, бросив раненого, ставшего калекой до конца дней, но сам он полз в мою сторону. Я ударил его по руке обухом, выбив кинжал.

А потом привели Митсерэу, приставив нож к ее горлу.

* * *

Я слаб, я болен и замерз. До