Воин Сидона - Джин Родман Вулф

– Очень уж любопытно, – заявила Митсерэу. – Давай прогуляемся, посмотрим город. Он небольшой. Святому Каште скажем, что заплутали.

Я согласился, и мы отправились на прогулку. Видели много полуразвалившихся домов и выломанные двери в пристанищах мертвых. Из разграбленных могил ко мне взывали голоса, но я быстро прекратил их слушать. Сказал Митсерэу:

– Призраков здесь мучит жажда.

Она поведала о восковой женщине, жаждавшей ее крови, и о девушке, бившейся за нас в кошмарной драке, когда нашу сторону приняли даже кобры и львы. Я рассказал о золотой львице, но Митсерэу ответила, что я все забываю и никакой львицы помнить не должен. Однако я помню, очень даже хорошо.

Бывший царский дворец лежит в руинах. Мы прошлись по некоторым его частям, видели бассейн. Митсерэу говорит, что царь есть и сейчас, только правит он из Напаты, а до Мероэ, пришедшего в упадок, ему дела нет. По ее словам, мы пробыли в Напате месяц, если не дольше, но я тогда сильно болел. Свиток она забрала и не отдавала мне, потому что хворый я не смог бы его прятать.

На маленьком рынке торговцев оказалось больше, чем покупателей. Я видел зубы гигантского кабана, кривые бивни длиннее копья. Прямо не кабан, а чудовище. Тут же продавали говядину, свинину, мясо антилопы и речной лошади. Митсерэу говорит, что жрецы едят свинину, но это нечистое мясо. Ей они мяса вообще не дают, чему она только рада.

Торговать на рынок приехали странные люди с юга: эти высокие мужи, покрытые шрамами, красят свои тела в киноварный и белый цвета. Продают копья, большие щиты и длинные ножи. В одном из лотков были стрелы и луки, совсем как у них. Луки показались мне добрыми, они длинные и тугие, а вот у стрел каменные наконечники. Я спросил, отчего так, и владелец ответил, дескать, железо в этих краях дорого стоит. В памяти что-то всколыхнулось. Должно быть, я видел такие наконечники прежде.

Я хотел купить блюдце, но Митсерэу не позволила. Дескать, в доме Кашты полно такой посуды, и принесла мне одно блюдце вместе с едой. Еще я попросил молока; после ужина, приготовленного для семьи жреца, оставалось немного. Митсерэу и его прихватила.

Молоко я налил в блюдце и оставил у трещины, через которую приползает змей. Он мой единственный спутник во время ночной стражи. Пусть знает, что я ему друг. Змеи ведь любят молочко.

Сейчас я пишу и читаю при свете лампы. В окно заглядывает луна, белокурая девушка с круглым бледным лицом. Окна высоки. Время от времени слышно, как елозит в святая святых бог, но стоит мне обернуться, и он замирает.

* * *

Я не сплю! Подержал руку над пламенем, пока боль не стала нестерпимой. Она до сих пор не прошла. Во сне никто подобной боли не испытает.

Бог говорил со мной. Он явился, и лицо его было уже не вытянутой мордой дикой собаки, а лицом человека, красным, как пустынный песок. Он выше меня и сильнее. «Ты позабыл обо мне, – сказал он голосом, подобным ветру среди сухих камней. – Мы с тобой старые товарищи. Я уж думал, ты никогда не уснешь».

Я поклонился и отвечал, что мне нельзя спать, что я на страже храма.

– Все пройдет. Исчезнут люди, и не останется камня на камне. Ты разве не знаешь, что спишь?

– Я сплю днем, а ночью – никогда, великий Сет, ибо по ночам стерегу твою обитель.

– Подойди, – велел бог, и я, смирив трепет, приблизился. Тогда он взял меня за плечи и развернул. – Взгляни и скажи, что видишь.

– Себя. Моя дубина лежит рядом, кисть выпала из руки, а свиток расстелен на коленях.

– Ты спишь?

– И правда, сплю, – признал я. – Пощади!

– Не просто пощажу. Позабочусь о том, чтобы исполнилось твое самое заветное желание. Поможешь мне в этом?

– С радостью.

– У тебя есть маленький кинжал. Он был спрятан в сумке со свитком, когда женщина вернула ее тебе. Кинжал и сейчас никуда не делся.

– Он твой, если нужен.

– Не нужен. А хочу я вот чего. Пробудившись, ты должен вырезать на дубинке два слова на языке, на каком я сейчас говорю.

– Все исполню, о великий Сет. Исполню все, о чем ни попросишь. Что за слова?

– Это не ради меня, но ради тебя. Вырежи «затерянный храм».

Я пробудился, держа в руке кинжал. Он короткий, но очень острый, с ушком вроде игольного в рукоятке. Дубина твердая, но я глубоко вырезал в ней произнесенные богом слова.

«Затерянный храм».

Какое странное пробуждение!

Глава XXIX

Мы свободны

Сегодня в храм пришел размалеванный царь в сопровождении двадцати размалеванных воинов и потребовал видеть меня. Жрец отправил за мной Митсерэу, и едва я пришел, как царь сказал: покупаю. Митсерэу он брать не хотел, но я предупредил, что не стану его слушаться. Объяснялись мы с ним знаками. Потом он отослал куда-то мальчишку.

Тот привел евнухов и коричневую женщину в богатом платье. Размалеванный царь обратился к ней на непонятном языке.

Взглянув на меня, женщина велела встать туда, где освещение лучше. Наконец кивнула и заговорила с царем, словно на что-то его подбивая.

Царь покачал головой и отвернулся.

Тогда женщина обратилась ко мне:

– Ты знаешь меня, а я знаю тебя. Я царица Биттусилма. Признай, что мы знакомы!

Я преклонил колено.

– Нет, я этого не знаю, великая царица, ибо не помню ничего, как запоминают прочие люди. Виноват.

Я произнес это не на том языке, на котором общаюсь со жрецами и Митсерэу. Как и не на языке этих записей.

Царь купил и меня, и Митсерэу, хотя прямо ничего сказано не было. Он лишь принес храму в дар слоновую кость и золото, а жрецы отдали нас ему. Митсерэу пришлось снять платье, а мне тунику. Нам так велела царица. Нагота – знак рабства у народа царя. (Сама она, по ее словам, из другого племени.) Корабли, на которых гребли воины, несли нас и еще десятка два рабов на юг. Наконец мы остановились и устроили привал.

Окрестные земли с каждым взмахом весла выглядят все интереснее. Здесь больше крытых тростником бедняцких лачуг, зато они крупнее и чище. Сама земля богаче и притом же более дикая; ее леса куда выше, а травянистые луга часто утыканы деревьями. Это