Воин Сидона - Джин Родман Вулф

class="p1">По правде, мне почти не с чем драться. У его воинов большие мечи, щиты, копья и луки. У меня дубина, на которой вырезано два слова, и кинжал, больше подходящий для убийства, а не войны. Дубина тяжелая и удобная, но это всего лишь дубина.

Я повинен в смерти и утром должен признаться в этом царю. Митсерэу говорит, что мы часто останавливаемся в деревнях вроде этой. Надеюсь, в остальных для меня все сложится удачней. Царь и царица заняли лучшую хижину, а нам с Митсерэу предстояло ночевать в другой. Однако я видел, как напуганы хозяйка с детьми, и предложил: пусть женщина и малышня остаются внутри, но берут к себе Митсерэу; мы с хозяином заночуем снаружи.

Сижу у костра, пишу и читаю. Мужчина мертв. Я повинен в его гибели, о чем должен буду поведать здесь, а после – царю, но сперва напишу, что вкруг деревни тянется барьер из колючих кустов. Я думал, бояться нечего. Когда солнце село, врата были закрыты – в проход натащили кустарников. Я спросил, как мы покинем утром деревню, и человек, который теперь мертв, показал на шесты: ими раздвинули бы колючки.

Пока я сидел и читал, мимо, на некотором удалении от берега – ближе к середине русла, – проплыл корабль. Течение здесь слабое, хотя в свитке говорится, что на севере оно местами быстрое.

Я почувствовал, что это тот самый корабль, о котором говорит Митсерэу. Других нам за всю дорогу не попадалось. Я побежал к воротам, но шестов в темноте не нашел. Мне так не терпелось остановить судно, что я раздвинул кусты при помощи дубины, совсем немного, да еще расцарапал кожу на обеих руках.

К тому времени корабля и след простыл. Я со всех ног бросился в погоню. Однако близ деревни на берегу устроились крокодилы, поэтому пришлось повернуть вглубь суши; впереди встали колючие кусты и деревья. Я снова свернул, вышел к болоту – в нем кишело еще больше крокодилов – и тогда побрел назад к деревне.

Над человеком, что спал у костра, стояло животное вроде крупной собаки. Я пнул его в бок, приняв за деревенского пса. Зверюга впилась мне в ногу, и я дважды вытянул ее дубинкой. Тут уже она нацелилась мне в горло, и я побежал. Нашел веревки и потянул, возвращая кусты в проход.

Промыл голень и стопу, хотя толку от этого не было, и раны все еще кровоточат, пропитывая полоски ткани, что я нарвал из туники. Человек, спавший рядом со мной, мертв, ему отгрызли лицо. Теперь на меня скалится его череп.

* * *

Женщины увидели мертвого и завопили. Этого следовало ожидать. При первой возможности я пошел к царю и выложил ему все как на духу. Говорил только правду. Он сказал, что решать будет семья покойного, а вернее деревня, так как здесь все друг другу родня. Если захотят мести, то выставят против меня бойца. Либо же судьей выступит сам царь. Я обещал безропотно принять любое наказание, какое назначат.

И вот мы с женой (она назвалась Митсерэу) за пределами деревни. Она промыла мне ногу и сейчас смажет раны лечебными мазями, которые дал старик (друг царя). Потом перебинтует их полосками чистой ткани, которую дала царица. Я рассказал о собаке, как еле отбился от нее. Митсерэу убеждена, что меня спас священный жук-медальон. Как-то у нее был амулет, верно оберегавший от крокодилов, но его забрали и выбросили. Она скорбит о потере.

Митсерэу спросила, добрая ли она мне жена, и заплакала, а я поклялся, что она была доброй женой, успокоил ее. По правде же я не помню. Знаю только, что люблю ее. А если жену любят, значит, она уже хорошая.

* * *

Скоро мне предстоит сразиться с одним из родичей покойного. Я буду драться дубиной, а он – любым оружием на свой выбор. Я спросил, можно ли ему будет стрелять из лука. Сказали, что лук он принести может, но встанет близко и не посмеет вытянуть стрелы из колчана до особого сигнала.

Он выберет копье и щит. Так передал мне Унгуджа.

Нога все еще опухшая, красная и ноет.

* * *

Митсерэу говорит, что мы здесь уже много дней, ждали моего судебного поединка. Сейчас бой окончен. Супруга и дети покойного отныне мои. Как и его хижина с лодкой. У меня теперь две жены, но это, говорит царь, у его народа обычное дело. У него самого жен двадцать с лишним, а царица – главная среди них. Моя старая жена – стройная коричневая женщина Митсерэу. Моя новая жена – крупная черная женщина Чече. У нее трое детей, два мальчика и девочка. Их имен я не знаю.

Не знаю я и имени того, с кем бился. Я не испытывал к нему вражды, но он убил бы меня, если бы смог. Дрались мы за пределами деревни, на лугу, куда селяне выводят пастись диковатого вида скотину. Царь подозвал нас и велел встать лицом к лицу, шагах в пяти друг от друга. Бой, сказал царь, начинается, когда он хлопнет в ладоши. Его воины должны были сдерживать других родичей покойного, не давать вмешиваться.

Когда царь хлопнул в ладоши, я взмахнул дубиной, метя противнику в лицо. Он отшатнулся, вроде бы прикрываясь щитом, – я не видел, потому что кинулся ему в ноги и повалил на землю. Человек он был сильный, но борец не шибко хороший. Я зарезал его ножом, который он сам же принес на поединок. Схватка закончилась, едва начавшись.

Своим маленьким кинжалом я так и не воспользовался.

В толпе стоял один невысокий муж. На вид он старше меня, и лицо его кажется знакомым. Кожа у него коричневая, как у Митсерэу. Он назвался моим рабом; и это так, подтверждает моя супруга. Тогда ты свободен, говорю. Разве сам я не вольный человек? Жена напоминает, будто когда-то и мы с ней были в рабстве у царя. Мой слуга не принял предложения; хочет только освободить меня. Говорит, что был на корабле, но, услышав мой голос, прыгнул за борт. Приплыл не на тот берег, а потому не сразу отыскал эту деревню. Надо будет расспросить о нем Митсерэу, и еще пусть она научит Чече все для меня запоминать.

Я назвался вольным, но человек, не знающий, как стал свободен, таковым быть не может.

Глава XXX

Богатая дичью,

СУХАЯ И ВЛАЖНАЯ ОДНОВРЕМЕННО. Вот как я