Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

А помнишь, у камина сидели, кино смотрели… там ещё эта девушка такая темненькая была и мужик ее призраком был… и я тогда спросил, ну, про переселение душ, помнишь… а ты стала говорить, что бред и быть так не может… я ведь не просто так спросил, я тогда хотел…

На этом месте день меня догнал. Последнее, что я помнил, — её ладонь у меня на затылке.

Утром в среду солнце стояло уже высоко, а на тумбочке ждали таблетка и стакан воды — Лера умела предвидеть. Сама она сидела на краю кровати с кружкой кофе, одетая, причёсанная и подозрительно неторопливая для буднего утра.

— Доброе утро, рыбак, — сказала она, глядя на меня поверх кружки с лёгкой улыбкой. — Как голова — нормально?

Я кивнул.

— Это хорошо. А теперь расскажи мне пожалуйста, что ты вчера пытался объяснить про переселение душ? Я ничего не поняла…

Глава 17

Подобраться к холдингу она пыталась почти год, и этот год показался ей длиннее двух в соснах.

Первым из трёх на её пути возник Каспарян, и возник сам. Галерейщик, чьи выставки холдинг спонсировал, привёл её на открытие, и там, между бокалом и картиной, Артур Каспарян оглядел её с ног до головы, представился и через десять минут уже знал, что она из Риги, разбирается в никеле и не ужинает с женатыми. Последнее его развеселило. Он взялся ухаживать основательно, по-восточному, с цветами в гостиницу и с приглашениями, от которых полагалось терять голову. Марго головы не теряла. Она держала его на том расстоянии, которому учили два года: улыбка, интерес, ни одного обещания. Артур эту игру оценил, ему давно никто не отказывал так красиво, и он стал таскать её на мероприятия холдинга — как украшение стола, как доказательство своего вкуса. Именно это ей и было нужно.

Там же, на этих мероприятиях, она поверхностно познакомилась с Ланским. Юрист говорил в основном о себе, о выигранных делах и о том, как его недооценивают, а Марго слушала по-настоящему, как учили, и он запомнил её как умную девочку Артура. Дальше этого не пошло, и она не настаивала. Держать в поле зрения — да, приближаться — незачем.

Зато у неё впервые за два года появилось то, чего не выдавали в соснах: свободные выходные и деньги в кошельке. Конверта хватило бы на полгода московской жизни, если жить по списку Ирины Львовны. Марго нарушила список в первый же месяц — взяла билет на поезд и поехала домой.

Дверь открыла Алёнка. Посмотрела на женщину в светлом пальто снизу вверх, долго и без улыбки, и позвала бабушку — так зовут, когда на пороге чужой. Марго стояла и слышала, как у неё стучит в ушах. Потом дочь всё-таки узнала, по голосу, и спросила, почему мама теперь так выглядит. Марго ответила правдой в том виде, в каком её можно было произнести: работает в Москве, работа такая, что приезжать чаще не выходит, и по-другому у них теперь никак. Алёнка кивнула, как кивают взрослые, и ушла к себе. Через час вернулась и села рядом на диван, будто ничего и не было. В шесть лет прощают быстро, и Марго отметила это про себя так же трезво, как отмечала слабые места у мужчин на приёмах.

Дальше она действовала так, как учили действовать с чужими: составила список и пошла по нему. Матери привезла врача из областного центра — настоящего, с кафедры, за деньги, — и тот за несколько часов перечеркнул половину прежних назначений, выписал схему и велел выбросить разделочную доску с половинками таблеток. Через месяц мать перестала держаться за стенку в коридоре. Алёнке купила компьютер лучше, чем у любого в классе, и оплатила онлайн-школу с живыми учителями и английским три раза в неделю — ту, куда отдают детей люди из окружения холдинга, про который она учила два года, а еще спросила у Ланского как бы между делом. Соседкам мать объясняла: дочка хорошо устроилась в Москве, переводчицей.

Ездила она с тех пор раз в месяц, на выходные, электричками, с пересадками — чтобы не оставлять лишних следов в аэропорту. Привозила подарки, деньги и сидела с Алёнкой над английским, слушала материнские новости про двор и про то, кто из соседей что сказал. И каждый раз ловила себя на одном и том же: с матерью она говорит голосом Ирины Львовны — ровным, тёплым, с правильными паузами, — и выключить этот голос не получается даже здесь, на клеёнке в ромбик. Мать этого не слышала. Мать говорила соседкам, что дочка стала такая спокойная, такая взрослая, прямо не узнать. Марго это устраивало.

А Викторова она увидела на третьем месяце. Он пришёл на приём в честь какой-то сделки минут на двадцать, поговорил с двумя людьми у окна, кивнул Артуру и уехал. Марго стояла в десяти шагах и смотрела, как он держится: не заполнял пауз, не улыбался без причины, слушал собеседника так, будто в зале больше никого нет. Что-то в этом было такое, отчего у неё под ложечкой стало тесно и тепло. Она поймала себя на мысли, что он ей нравится, — просто нравится, вне списка, вне листов Ирины Львовны, — и мысль эту от себя не прогнала. С той минуты цель у неё стала одна.

Только цель постоянно была в разъездах. Норильск, Цюрих, Сингапур, снова Норильск — она следила за его маршрутами по обмолвкам Артура и по деловым новостям и месяцами не могла оказаться с ним в одном зале. Артур это заметил. Он вообще замечал всё, что касалось его вещей, а Марго он к тому времени числил своей вещью, пусть и недоступной.

— Что ты на него так смотришь? — спросил он однажды. — Он холодный, как его никель. Ладно. Хочешь — познакомлю.

Банкет в честь Викторова холдинг давал в декабре, по случаю сделки года, и Макс был её лицом. Артур подвёл Марго к нему между второй и третьей переменой, представил как «Маргариту, которая понимает в котировках лучше твоего вице-президента», и Макс вежливо кивнул, сказал два слова и отошёл к людям, с которыми у него были дела. Марго осталась стоять с ощущением, что два года подготовки в ней громко звякнули впустую. Она попробовала ещё раз, позже, — заговорила о том, о чём читала в его последнем отчёте, — и получила три фразы и взгляд поверх головы. Ирина Львовна