Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

оркестром уехал куда-то далеко, а рядом остался один голос, называющий её город, улицу, номер дома, девичью фамилию матери и номер школы, в которой учится Алёнка, с буквой класса. Он выговаривал это неторопливо, со вкусом, как читают меню.

— Откуда? — спросила она, когда голос закончился.

— Твоя подружка с мужем-поставщиком. Ты бы видела своё лицо. — Артур снял с подноса второй бокал и вложил ей в руку, заботливо, у неё же пальцы не гнулись. — Дальше мои люди справились за неделю, у тебя рижский двор описан красиво, но такого двора попросту нет. Не бойся, Максу я ничего не скажу. Зачем мне портить брату жизнь.

— Что тебе нужно?

— Ничего особенного. — Он улыбнулся залу. — Ты меня когда-то отшила, помнишь? Я не злопамятный. Но я хочу знать, что происходит в моём доме. Иногда буду спрашивать о пустяках. Куда летит, с кем ужинал. И трубку бери, когда я звоню. А там посмотрим.

Пустяки и правда были пустяками — сначала. Даты перелётов, фамилии за ужином, настроение после Цюриха, слова, сказанные о юристе Ланском. Она отвечала коротко и ненавидела себя ровно сутки после каждого ответа, потом переставала — жить с ненавистью без выходных не выходило.

Один раз она почти решилась рассказать Максу всё сама. Неделю репетировала в ванной, шёпотом, под шум воды. Каждая версия начиналась с имени, потому что начинаться ей было больше не с чего, а имя тянуло за собой дом с соснами, дом тянул Вику, Вика — кухню с клеёнкой, и в конце этой цепочки всегда стояла Алёнка у школьных ворот. И ещё она слишком хорошо представляла его лицо в ту минуту. Без гнева. Макс не повышал голоса на людей, он их просто стирал — из телефона, из расписания, из жизни, одним движением, как смахивают крошку со стола. Она видела, как это делается, не один раз. Репетиции она прекратила и стала жить дальше, положив это рядом с остальным, — класть рядом с собой тяжёлое её тоже научили за два года в соснах.

Через полгода вопросы подорожали. Артура стало интересовать, что Макс думает о перераспределении долей, и она попробовала отказаться. Артур выслушал отказ с интересом, будто дегустировал, и назначил ей встречу днём, в машине на набережной.

Там, на заднем сиденье, лежала папка. Копия её настоящего паспорта. Мать у подъезда, снятая с другой стороны улицы, с сумкой-тележкой. Алёнка с ранцем, у школьных ворот, смеётся кому-то за кадром. Фотографии были свежие, листья на деревьях стояли этого года. Она разглядывала их дольше, чем требовалось, потому что пальцы не хотели переворачивать последнюю.

— Давай по-взрослому, один раз, — сказал Артур, глядя не на неё, на реку. — Макс тебя не защитит. Узнай он правду — и твоей жизни конец, причём в тот же вечер. Ты для него станешь подсадной уткой, проектом, понимаешь? Твоих переводов родным не станет тоже. А там у тебя мать на лекарствах и дочь в третьем классе. Подумай, от кого им придёт следующий перевод. И придёт ли.

Она молчала. Река за стеклом шла серая, в нефтяных разводах. По набережной бежал человек в наушниках, обыкновенный, вечерний, и ей до судороги захотелось стать им — кем угодно из тех, кому можно просто бежать вдоль реки.

— Я ничего страшного от тебя не хочу, Надежда, — сказал Артур почти ласково. — Живи, летай с ним, носи его подарки. Просто помни, кто вас познакомил, и бери трубку. Поводок короткий, но он тебе не мешает. Пока ты не дёргаешься.

Она взяла трубку в тот вечер, и на следующий, и брала каждый раз после этого разговора. Дёргаться она перестала, и Артур, по-своему, сдержал слово: Макс так и не узнал. Ни про Ригу, ни про сосны, ни про то, чьи вопросы она носила в себе за каждым ужином.

* * *

Кофе на краю стола остыл целиком, она так и не сделала ни глотка.

Дворник за окном добрался до конца участка и укатил тележку, и Пречистенка зазвучала своим обычным дневным звуком, моторами и каблуками по плитке.

Телефон в кармане халата дрогнул. Мать писала каждое утро в одно и то же время, коротко, с запятыми на своих местах: «Надюша, у нас всё хорошо. Алёнка грамоту получила по чтению. Почему-то летом только передали. Кушай там». Марго перечитала два раза и убрала телефон, не ответив. Ответит вечером, когда голос внутри выровняется и на письмо хватит той женщины, у которой всё устроено.

Слова «убийца» она ждала девять месяцев подряд. Лёжа без сна, в самолётах на снижении, в очередях паспортного контроля, в лифтах, где деваться некуда, — ждала, что оно однажды придёт и раздавит её, как раздавило бы любую героиню книжек, которые она в детстве читала под одеялом. Слово так и не пришло. Приходило другое, тише и хуже, и приходило всё чаще. Каждый раз, когда она говорила «да» — Вике на кухне, Ирине Львовне у калитки, Артуру в машине на набережной и потом, в последний раз, о котором она не думала даже сейчас, — она говорила себе одно и то же: это ради матери. И мать она правда спасла. Мать жива, ходит своими ногами до магазина, таблетки пьёт целыми, в купленном новом доме. Просто цена оказалась совсем не той, что ей называли и что она называла себе, соглашаясь. Отдать пришлось единственное будущее, в котором она была живой: снег Куршевеля, паузы, и окно банкетного зала, которому он улыбнулся в первый раз.

Она отдала его своими руками и узнала об этом только тогда, когда наверху уже всё было кончено.

Арчи считал, что должен ей деньги. Пусть считает. Он начнёт платить, и платить будет долго — по её счёту в этой истории набежали такие проценты, каких его юристы ещё не видели.

Чашку она вымыла, вытерла и убрала в шкаф, щербинкой внутрь. Ручку в кабинете поставила в подставку, как стояла, пером вниз. В этой квартире у каждой вещи было своё место. У неё здесь места больше не было, но это она знала и до кофе.

* * *

Вопрос висел над кроватью, а я лежал под ним и смотрел на Леру. В голове после вчерашнего коньяка каждая мысль двигалась с задержкой, как машина на холодном масле, и первой добралась до меня самая бесполезная: я не помню, что именно нёс ночью. Кино, камин, переселение душ — дальше провал. Лера