Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

ещё один голос, объясняющий ей, как правильно. Я в прошлой жизни просидел за столами много лет и вынес оттуда одну работающую вещь: человек держится только за тот вывод, до которого дошёл сам. Чужой он выплюнет, даже если чужой правильный.

Я решил, что вопросов хватит трёх.

— Лер, можно спросить? Дом, в который она едет, — чей?

— Наш. — Она даже удивилась. — Что за вопрос?

— А живёт в нём кто?

— Мы. — Пауза. — Мы с тобой. И Барон.

— Угу. А кто решает, где будет пёс в выходные?

Она не ответила сразу. Мигнула зерновозу левым, обошла его и заговорила только на своей полосе:

— Она в гости едет. Гостю положено, чтобы удобно. Так принято.

— Принято. А если бы к нам ехала Тамара Андреевна — ты бы Барона куда девала?

— Тамара Андреевна с ним бы сама гуляла. И сказала бы, что мы его мало гоняем, и что у него шерсть тусклая от нашей кормёжки.

— Вот.

— Это другое. Мама — это мама. Ей тяжело, у неё возраст, у неё давление, ей надо, чтобы… — Она остановилась на середине.

Руки у неё лежали на руле правильно, на десяти и двух, и она посмотрела на эти руки так, будто они были не её.

— Слушай. Я сейчас её голосом говорю.

— Ага, точно не своим, — сказал я.

— «Ей надо, чтобы». Она так всю жизнь: мне надо, чтобы ты. Мне надо, чтобы ты приехала. Мне надо, чтобы ты не спорила. — Лера коротко выдохнула через нос. — Господи. Мне не семнадцать.

Серое у неё начало расходиться, как облачность над полем, и в разрывах пошла синева. Радости в этом не было никакой. Радости вообще не бывает, когда человек первый раз смотрит на свою колею со стороны и видит, что колею эту накатал кто-то другой, а он в неё просто попал колесом много лет назад и с тех пор едет. Про колею я ей ничего не сказал. Своими словами она это сформулировала лучше, чем я бы своими.

— Я же не про собаку, — сказала она чуть погодя. — Барон-то переживёт, он к Тимуру пойдёт и будет счастлив, они друг друга обожают. Я про то, что я это решила утром. Она про Барона ещё вообще ничего не сказала. Она про Барона не знает даже, я ей не говорила. А я уже сижу и придумываю, куда его девать. Сама. За неё. Она ещё в самолет не села.

— Понимаю.

— И так со всем. — Лера сбросила скорость перед камерой и снова разогналась. — Она приедет, и у меня в доме будет по её, причём я всё сделаю своими руками. Переставлю стулья, уберу подушки, которые «пёстрые», переоденусь во что-нибудь спокойное. Себя переставлю. — Она помолчала. — Знаешь, что я в прошлый раз на Остоженке сделала? Акварели со стен сняла. Свои. Она про них один раз сказала «мило, но нужно подправить кое-где». Пара слов, Ген. Она не ругала. Она даже похвалила, в общем-то.

— И ты их убрала.

— Я их не сразу убрала. Я сначала неделю на них смотрела и думала, что вот тут у меня перспектива поехала, а тут вода грязная. — Лера тронула прядь и завела за ухо. — А потом сняла.

Дорога шла прямая, поля по обе стороны стояли жёлтые, к уборке.

— У папы карта висела, — сказала она вдруг. — Я тебе рассказывала, с флажками. Она в большой комнате висела над диваном, я на ней читать училась. После сорока дней мама её сняла. Не выбросила, свернула и куда-то убрала. Она правильно сделала, я тогда рыдала на неё каждый вечер, а мама сказала — нечего душу травить. Она о моих нервах думала, у неё дочка на глазах таяла.

Она сказала это ровно, будто зачитывала пункт договора.

— Я до сих пор не знаю, где карта. И спросить не могу. — Лера пожала одним плечом. — Двадцать лет прошло. Я взрослая женщина, у меня грузовики через границу ходят, а спросить про карту не могу.

Я подождал, пока она вернётся оттуда. Смотрел вперёд, руки на коленях, и сказал ровно то, что собирался, без всякого нажима, потому что нажим она услышала бы как ещё один голос, который знает, как ей жить.

— Родителей нужно любить и уважать. Это правда, и это правильно, и я тут ничего другого не скажу. Только это не то же самое, что отдать им право жить твою жизнь.

Больше я ничего добавлять не стал. Добавлять было нечего, а испортить хорошую мысль лишним словом я умею, есть у меня такой талант.

В машине стало тихо. Лера вела, я смотрел в боковое окно, где ветер гнал волну по пшенице, и не поворачивался, чтобы не мешать. По интерфейсу было видно, как серое у неё сходит слоями, будто его снимают шпателем, а следом поднимается зелёное, болотное и вязкое. Вина. И включилась она не на поступок — Лера ничего не сделала, она за рулём сидела и молчала, — а на одну только мысль, что дом всё-таки её. Я это отметил и убрал подальше, потому что говорить об этом было рано.

Потом в глубине проступила серебряная нить. Такую я видел у Елены Дроздовой в кабинете Ройтмана, в тот вечер, когда она перестала бояться. Нить была тонкая, с волос. Я на неё лишний раз старался не смотреть, чтобы не сглазить.

* * *

Поворот на Дубки Лера нашла сама, без подсказки, и я это отметил про себя. Грунтовка прошла мимо трёх жилых домов и десяти нежилых, и у бабушкиного сруба под зелёной крышей Лера остановилась так, чтобы машина не давила тень на грядки. Тоже сама.

Маркиз сидел на крыльце и смотрел в противоположную от машины сторону. На хлопок дверей он не повернулся. Когда мы подошли к калитке — не повернулся тоже, только хвост дёрнулся один раз, для протокола.

— Обиделся, — сказала Лера.

— Изображает. Смотри, ухо.

Ухо и правда стояло на нас, как антенна на ближайшую вышку. Я открыл калитку, и Маркиз слез с крыльца, прошёл мимо моих ног, не глядя, задел рыжим боком, будто случайно, и пошёл вдоль дома к сараю. У угла остановился, оглянулся — идёте или нет? — и пошёл дальше.

— Он нас куда-то ведёт,