Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

— Домой она хочет, — сказала Соломатина, поздоровавшись с нами кивком. — Зинаида Павловна, вы это говорите всем, кто заходит, включая уборщицу. Уборщица не выписывает.

— А вы выписываете.

— Я выписываю. — Соломатина открыла планшет, посмотрела, закрыла. — Динамика стабильная. Анализы уже хорошие, лучше, чем я ждала на этой неделе. Ещё дня четыре посмотрим — снимем капельницы, снизим дозировки, поглядим, как держит на таблетках. И в понедельник, ну, во вторник — домой. Если не будете бегать по коридору и ругать кашу.

— Четыре дня!

— Огурцы у вас собраны. — Соломатина показала подбородком на Леру. — Молодые люди отчитались, я слышала из коридора. Кот накормлен. Куда вам торопиться.

— Герань, — сказала бабушка упрямо.

— Герань полита. Зинаида Павловна, четыре дня. Халат привезли? Хорошо. Очки? Прекрасно. Больше вам тут ничего не нужно, кроме терпения.

Она сказала мне на выходе, что звонить будут по-прежнему дважды в день, что кризис миновал и дальше вопрос только в подборе доз, и ушла в соседнюю палату. Бабушка проводила её взглядом и повернулась к Лере с тем же выражением, с каким Толян смотрит на клиента, которому можно объяснить про амортизаторы по-настоящему.

— Так вот про лист. Смородиновый бери с верхних веток, где солнце. Нижний вялый, от него банка мутнеет. Не мой его, ополосни. И хрена корешок, маленький, с палец, больше не клади, а то забьёт всё.

Лера достала телефон и записывала. Бабушка диктовала, поправляла, возвращалась назад — «нет, соль сначала распусти в воде, я тебе неправильно сказала», — и над кроватью у них стояло одно общее золото на двоих, которое мне читать было незачем. Я стоял у окна и смотрел на парк.

Один раз бабушка посмотрела на меня поверх Лериной головы. Вопрос в этом взгляде был старый, ещё с сеней в Дубках, и слов ему не требовалось. Я едва заметно качнул головой. Она вздохнула, коротко, и вернулась к смородиновому листу.

Уходили мы в шестом часу. Бабушка сунула Лере в карман две карамельки, «на дорогу», и велела передать Маркизу, что хвостики она видела и работу принимает.

**.

Обратно за руль сел я. Голова к этому времени стала совсем моей, и коньяк остался только в памяти, где ему и место.

Лера сняла босоножки, подобрала ноги на сиденье и откинулась на подголовник. Первые полчаса мы ехали молча, и тишина эта была другая, чем утром на кухне — та стояла между нами стеной, а эта просто лежала в машине, как третий пассажир, которому ничего от нас не нужно. Интерфейс показывал у Леры ровную лазурь и в глубине — серебряную нить, ставшую за день чуть толще. Смотреть на неё я себе по-прежнему не разрешал.

— Давай сегодня устроим нормальный ужин, — сказал я. — Не на бегу и не над раковиной. Камин затопим. Телефоны в вазу, как тогда.

Она повернула голову, не поднимая её с подголовника.

— Похмелиться решил?

— Исключительно в лечебных целях. — Я улыбнулся.

Лера фыркнула в кулак, попыталась это дело придержать, но не смогла и засмеялась.

— Дурак, — сказала она, промакивая уголок глаза мизинцем, чтобы не размазать. — Ладно. Ужин. Но огурцы солю я. Ты в засолку не лезешь.

— Даже не собирался.

— Собирался. У тебя такой взгляд был, когда бабушка про хрен говорила. Ты уже что-то придумал.

— Я по маркетингу, — сказал я с достоинством. — И по логистике.

— Логистика у тебя вон, на заднем сиденье. Три пакета.

Мы проехали Чехов, я свернул к месту, где продавали лисички. Купил небольшое ведерко. Лера вопросительно подняла бровь.

— Мы же договорились об ужине? Предлагаю жареную картошку с лисичками — быстро и вкусно.

Лера улыбнулась и утвердительно кивнула.

Потом проехали заправку, потом длинный кусок дороги, где справа шли сосны, а слева тянулось поле с копнами. Она молчала и смотрела вперёд, и я видел, как в её лазури что-то ворочается — медленно, тяжело, как разворачивается фура на узком дворе.

— Барона я никуда не отдам, — сказала она наконец.

Я не сразу сообразил, о чём речь. Огурцы, засолка, Соломатина — а она за эти километры, оказывается, ехала совсем в другую сторону.

— В пятницу, — пояснила она. — Он останется дома. Днём уж на улице побудет, а вечером в доме, как всегда. Если маме будет невмоготу — Ты или Тимур его на час уведёт погулять к реке. Дальше пусть привыкает.

Голос у неё был обычный, рабочий. Так она говорила про отгрузку, которая уйдёт в срок независимо от того, что думает по этому поводу склад.

— Хорошо, — сказал я.

— Ты не спросишь, не передумаю ли я к четвергу?

— Не спрошу.

— Почему?

— Потому что ты уже решила. А передумаешь — так тоже твоё право, дом твой, собака наша. — Я перестроился и пропустил вперёд «Газель», у которой правая задняя фара мигала красным по моему интерфейсу вместе с тегом про ступицу, и мысленно пожелал водителю доехать. — Я к тому, что решение принимаешь ты. А не я и не твоя мама. Всё остальное — детали.

Она посмотрела на меня сбоку, долго, и ничего не сказала. Серебряная нить у неё внутри за этот взгляд стала заметно толще.

— Она будет говорить, — сказала Лера. — Не про собаку. Про собаку она вообще ни слова не скажет, она умеет молчать так, что хочется извиниться и застрелиться. Про всё сразу. Про дом, про то, как я выгляжу, про то, что мне тридцать семь и я живу с человеком, который… — Она остановилась.

— Который таксует, — договорил я. — Ничего. Меня уже проверяли на прочность женщины постарше, и я, как видишь, живой.

— Тамара Андреевна тебя любит.

— Тамара Андреевна меня три часа допрашивала про Мартина Идена. Я тогда чуть не сгорел.

— Ты выкрутился.

— Я выкрутился на честном слове и на одной аудиокниге.

Она хмыкнула и снова замолчала, уже без тяжести. К посёлку мы подъехали, когда солнце ушло за деревья и от ворот через дорогу лежала длинная тень.

Барон услышал машину раньше, чем я свернул, и к тому моменту, как открылись ворота, он выскочил на встречу, весь целиком — уши, хвост, лапы, — одно сплошное собачье приветствие. Интерфейс погас, как выключенный из розетки.

Пакеты