Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

— Кто платит — тайна. Ладно. Но вы ведь не только за деньги. Я видел ваши дела, у вас есть такие, где деньгами и не пахло. Вы это делаете почему?

Ройтман помолчал. На Тверской за окном загудела машина, ей ответила другая, и обе замолчали.

— Есть клиенты, которых выбирают по гонорару, — сказал он. — А есть те, рядом с кем самому не стыдно оставаться человеком. Первых у меня достаточно, чтобы содержать этот кабинет. Вторых мало, и я их берегу.

— И Петров — из вторых.

— Я вам про Петрова ничего не говорил, Вадим Сергеевич. Я вам говорил про себя. — Ройтман поднялся. — Мне через десять минут звонить в суд. Если у вас по сделке будет другой вопрос, без конфликта интересов, — приходите, я вас с удовольствием возьму. У вас, судя по договору поставки, юристы приличные, но не гении. Это я говорю, как человек, читавший договор.

Орлов встал. Пожал руку. Ройтман проводил его до двери приёмной, попрощался и вернулся к себе, не предложив заходить еще.

Орлов спускался медленно, сунув руки в карманы, и пересчитывал разговор с начала, как пересчитывают деньги после размена. Ни одного вранья. Он их слышал за тридцать лет столько, что различал по дыханию, по тому, где у человека встают паузы, — Ройтман говорил ровно, без единой заминки, и при этом не отдал ему ни грамма. Такому фокусу Орлов знал цену. Все, кто им владел из его знакомых, брали за него много и с того, кому он был нужен. С Петрова столько взять было нельзя.

И дело в итоге оказалось совсем не про гонорар, это он понял ещё в кресле, когда Ройтман снял очки, посмотрел на стёкла и надел обратно. Адвокат его прикрывал. Так прикрывают своего, за которого потом объясняются перед коллегией.

Орлов за тридцать лет видел, как прикрывают за деньги, за страх, за долю в деле, за старое одолжение, которое человеку припомнили в нужный момент. Все эти пружины он находил на ощупь, с закрытыми глазами, на этом стояла половина его службы и вся его нынешняя жизнь. Сегодня он пощупал и не нашёл ничего знакомого. От этого в груди сделалось нехорошо, будто он открыл свой сейф и увидел, что бумаги внутри лежат в другом порядке.

Он вышел через холл на Тверскую. Андрей уже стоял у машины, открыл заднюю дверь и придержал. Орлов сел, дёрнул воротник рубашки, чтобы не задирался, и машина тронулась в сторону кольца. Андрей молчал и в зеркало не смотрел — соображал, когда с шефом лучше не разговаривать.

Орлов повернулся к окну. За стеклом ползли витрины, из кофейни выходила девушка с картонным стаканом и смеялась в телефон, кто-то тащил через тротуар велосипед с пробитым колесом. Ноябрь. Всё упиралось в ноябрь. Человек с долгами и сгоревшим гаражом лёг спать одним, а проснулся другим, и между этими двумя людьми не было ни курсов, ни зоны, ни выигрыша в лотерею, ни покойного дядюшки с квартирой на Кутузовском.

Откуда взялась способность собирать вокруг себя людей, с которыми невозможно поговорить отдельно от него?

Орлов смотрел в окно. Машина влилась в движение, папка соскользнула на сиденье, и он поправил её, не глядя.

Что же с ним случилось в ноябре?

* * *

В «Диагносте» я приехал до обеда и ни разу не пожалел, что приехал. Крылов показал мне стены. Стены стояли. Палыч показал мне уровень, приложенный к стене — стояли правильно. Оля показала ролик, где Никита моет мойку, и я тоже захотел так мыть, хотя мойку эту видел каждый день. Мишка ходил за Никитой на полшага сзади и раз пять сказал «нет, смотри, вот так». Гриша с Саней смотрели на «свежую» машину и не разговаривали друг с другом после перекраски «Газели». Обычный день, и я в этом дне был нужен примерно как второй огнетушитель — по правилам положено, а гореть ничего не собиралось.

В обед я сел в бытовке за стол, достал телефон и открыл заметки. Список. Ты у нас по маркетингу.

Куриные бёдра, без кожи, два кило. Индейка — на случай, если бёдра окажутся жирными по чьей-то шкале. Кефир. Лук, много. Лимон. Зелень — укроп, кинза, петрушка, а базилик пусть тоже будет, вдруг мама Леры ест базилик. Рис. Овощи на решётку — перец, кабачок, помидоры. Хлеб. Сыр, который лежит «на когда-нибудь», в этот раз покупать не надо, у нас его два куска.

Стёр индейку. Бёдра остаются. Найдёт жир — значит, найдёт.

Толян заглянул, спросил, обедать буду или как. Я сказал, что буду. Он ушёл переодеваться, а из-за стенки опять запела болгарка.

Телефон завибрировал на столе. Номер незнакомый, без имени. Почему-то я догадывался кто звонит.

— Геннадий Дмитриевич?

— Да.

— Захаров.

Пауза. Я её знал, эту паузу. Он в неё ничего не вкладывал, просто давал собеседнику время понять, кто на проводе, и время это всегда было отмерено точно.

— Если вас не затруднит — подъедьте ко мне сегодня после трёх. Есть разговор.

Глава 21

— Буду, — сказал я. — После трёх. Там же?

— Да, жду.

Захаров отключился, и я ещё секунду держал телефон у уха, слушая пустоту. Потом положил его на стол рядом со списком продуктов. Куриные бёдра, кефир, лук. Захаров. Одно к другому не клеилось никак, но лежало рядом, и я это отметил как факт.

Толян вернулся переодетый, с двумя контейнерами, и поставил один передо мной. Жена ему собирала обед с запасом, и запас этот достался мне. Гречка с котлетой. Я ел и слушал, как он рассказывает про Крылова и уровень, и кивал, где положено. Толян на третьей минуте замолчал и посмотрел на меня поверх вилки.

— Ты чего? Звонил кто?

— Звонил. По делам, к трём надо съездить.

Он кивнул и больше не спрашивал. Толян за эти месяцы выучил, что у меня есть дела, про которые я не рассказываю, и что от расспросов они не становятся понятнее. Гречку доел, контейнер закрыл и сказал, что Никиту сегодня к болгарке приучать будет. Я сказал, что правильно.

В машину я сел без спешки. Спешить было некуда, на дорогу хватало с запасом, и запас этот я собирался потратить на то, чтобы доехать с головой на плечах, без лишнего. Захаров звонил мне сам каждый раз по делу, от которого потом