Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

Причин у звонка могло быть несколько, и я их перебирал спокойно, как перебирают ключи на связке, не зная пока, от какой двери. Дроздов в Пулково — раз. Захаров его вёл, это я понял ещё весной, когда мне было велено не раскачивать лодку. Дело о признании Викторова умершим — два. Перерыв, страховая, Ракитин с его расследованием. Захарову до Викторова дела не было никакого, ему был нужен Каспарян, но Викторов и Каспарян лежат в одной коробке, и коробку эту сейчас трясли. Сам Каспарян — три. Юристы с архивом по ночам, свет на Пресне, взнос в фонд. Про взнос Захаров мог знать, он читает новости.

Дальше я себя остановил. Думать можно, гадать — пустое занятие, от него только руль потеет. В прошлой жизни я на такие встречи ездил с готовым сценарием на три хода вперёд и половину этих сценариев выкидывал в первую минуту, потому что человек по ту сторону стола начинал не с того. Захаров начнёт с того, с чего решит начать. Мне оставалось приехать вовремя и слушать. Слушать я умею, этому меня учили дорого.

За Чеховом я поймал себя на том, что уже полчаса еду в правом ряду за фурой и не обгоняю. Обогнал. Фура моргнула мне вслед дальним, по-своему, по-дорожному, и я ей моргнул аварийкой в ответ.

* * *

Место было то же, что зимой. Подольск, дворы за трассой, серая семиэтажная коробка с синими стеклопакетами, банк и кофейня на первом этаже. Таких бизнес-центров по области тысячи, и в этом весь смысл. Я поставил машину в дальнем ряду, между чьей-то «Ладой» и микроавтобусом с рекламой пластиковых окон, и с парковки здание выглядело так, будто в нём торгуют канцтоварами и делают печати за пятнадцать минут.

Игорь ждал меня у лифта на первом, кивнул и нажал пятый, ничего не спросив. Коридор наверху был всё такой же — серый ковролин, белые двери без табличек, ни указателей, ни номеров кабинетов. Кулер в углу, рядом стопка пластиковых стаканчиков, и стопка эта с зимы, по-моему, не убавилась. Жалюзи на окнах опущены ровно наполовину.

Игорь открыл мне дверь и остался в коридоре. Кабинет был всё тот же пустой: стол, пара стульев, закрытый ноутбук, на подоконнике кулер поменьше и пачка салфеток. Стены голые.

Захаров встал из-за стола, не торопясь, и протянул руку.

— Здравствуйте, Геннадий Дмитриевич. Присаживайтесь.

Рукопожатие сухое, короткое. Интерфейс молчал. Серо-стальной ровный фон, без единой царапины, я его читал у Захарова с первой встречи и с тех пор ни разу ничего другого на нём не видел. Оно и не удивляло. Люди его профессии либо учатся так держать лицо изнутри, либо уходят из профессии.

Я сел. Стул был из дешёвых офисных, с жёсткой спинкой и с колёсиком, которое ходило туго, и стоял он так, что свет из-под поднятых наполовину жалюзи падал мне на лицо, а Захарову — на затылок. Классика. Я мог бы попросить пересесть, но это уже был бы ход, а ходов я сегодня делать не собирался.

— Слушаю вас, Игорь Андреевич.

Он не ответил сразу. Пододвинул к себе папку, лежавшую на столе, но открывать её не стал. Просто положил на неё ладонь. Папка была тонкая, в такие кладут два-три листа, и я на неё старался не смотреть.

— Вас ничего не удивляло в последнее время?

Он спросил и замолчал. Не смотрел на меня в упор, смотрел куда-то на уровень моего плеча, и в тишине слышно было, как за стеной кто-то печатает на клавиатуре с западающей клавишей. Пауза стояла и не кончалась. Он её держал, как держат дверь открытой, не подгоняя.

Ну, здравствуйте. Вот, значит, как мы начинаем.

Я откинулся на стуле. Спинка была неудобная, в лопатки упиралась перекладина, но я на неё не обратил внимания и стал думать. Не о том, что ответить. О том, что он спросил. «Удивляло» — слово выбрано точно, и выбрано не случайно. Я за последние недели удивлялся много. Просто удивление это шло россыпью, и складывать его в одну кучу я себе не разрешал, потому что куча выходила слишком удобной. А удобным выводам я не доверяю с тех пор, как один такой вывод стоил мне баллона воздуха на двадцати трёх метрах.

Сейчас складывать было можно. Даже нужно.

Сначала редактор Анны. Три года держал материал под сукном, а потом сам, без нажима, в один день разрешил. По звонку. Анна мне это рассказывала как чудо, и я тогда её слушал и думал, что чудеса в редакциях случаются, но обычно именно после такого звонка. Потом сама статья. Четыреста тысяч просмотров, одиннадцать свидетелей, прораб с бумагами. Потом претензия к Анне, угрозы ребенком — и звонок, после которого адвокат сам отозвал претензию, а боты в комментариях разом заткнулись. Потом прокуратура. Ройтман сказал «указание сверху активно раскручивать», и сказал это с той интонацией, с какой он говорит про вещи, которые ему не нравятся, потому что он не понимает, откуда они взялись. Потом старое дело о пожаре. Область запросила всё, до фототаблиц. Потом запрет на выезд. Потом Пулково, четыре часа в комнате и человек, который вышел из зоны вылета и растворился.

Каждый кусок по отдельности объяснялся. Редактор мог передумать. Прокуратура могла испугаться резонанса. Область могла проявить рвение. Запрет на выезд стоял в базе законно. Всё по отдельности — да. А вместе это выглядело, как выглядит машина, у которой одновременно перегорели все лампочки, кроме одной. Такого не бывает. Или проводка, или кто-то выкрутил.

Я посмотрел на Захарова. Он ждал.

— Удивляло, — сказал я. — Много чего.

Он чуть наклонил голову. Продолжайте, мол.

— Редактор Анны Игоревны три года держал материал и вдруг разрешил. Сам. На неё надавили — и давление сняли одним звонком, а от кого звонок, она не знает. Прокуратура получила команду работать по Дроздову активно, хотя до этого она по нему не работала никак. Область запросила старое дело о пожаре. Дроздову закрыли выезд. В Пулково его сняли с рейса и через четыре часа отпустили. — Я перечислял ровно, без нажима, как читают список покупок. — Слишком много совпадений, Игорь Андреевич. Если из этого списка убрать слово «совпадение», остаётесь вы.

И тут я это увидел.

По стальному фону прошла рябь. Слабая, узкая, я бы её не заметил, если бы не смотрел ему в лицо в упор, а я смотрел. Тонкая светлая полоска по серому, и на