Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

— На четверых, если останется, то на следующий день просто разогреем. Кефир взял два, лук, лимоны. Замариную завтра вечером, к субботе они дойдут как надо, мясо должно ночь полежать, иначе получится курица с луком, а не шашлык. Овощи на решётку — перец, кабачок, помидоры, замариную за час до готовки. Рис на гарнир. Зелень взял живую, в горшках, вялая мне не нравится. И базилик прихватил, вдруг твоя мама его ест.

Лера смотрела на меня через стол и молчала, и в лице у неё было то, чего я без интерфейса пока не разбирал, а разбирать учился, потому что рядом с Бароном других вариантов у меня не оставалось. Потом она положила вилку на край тарелки и убрала руки под стол.

— Слушай. А если заказать? — Она сказала это быстро, как говорят вещь, которую крутили в голове уже полдня. — В хорошем ресторане, они привозят, у них шашлык нормальный, я на день рождения Маши брала, все были довольны. Привезут в контейнерах, горячее, мы только на блюда выложим. И ты не будешь танцевать у мангала, и я не буду…

Она остановилась на середине. Как вчера в машине, только на этот раз сама, без моих вопросов.

— Мама не одобрит, — сказала она. — Из ресторана. Она спросит, кто готовил. Она всегда спрашивает.

Она сказала это и посмотрела в тарелку, и я увидел, как она правой рукой взяла нож и переложила его на другую сторону тарелки, ровно, параллельно краю. Потом переложила обратно. Руки у неё были заняты, и заняты они были ничем.

Вот, значит, как. Волновалась. Со вчерашнего дня, с серебряной нити и с «Барона я никуда не отдам», оно никуда не делось. Решение приняла, а волнение осталось, и оно ходило у неё под кожей, и выходило через нож, который надо было куда-то положить.

Аналитик у меня внутри тут же вылез с разбором. Обида на контроль, страх оценки, синдром хорошей дочери, что там ещё. Я его послал. Потому что я сидел напротив и видел другое. За всем этим — за ножом, за «мама не одобрит», за акварелями, снятыми со стены, — стояла женщина, которая любила свою мать и уважала её и хотела, чтобы маме у неё дома было хорошо. По-настоящему хотела. И вот это желание было честное и стоило дорого, а всё остальное было просто ценой, которую она за него платила, и цена была высокая, но это была её цена. Не мне её пересчитывать.

Я ничего не сказал. Дотянулся через стол, накрыл её руку с ножом своей и подержал так. Она подержала тоже. Потом высвободила пальцы, положила нож на стол ровно и вздохнула.

— Ладно. Бёдра. Ты готовишь, я стою рядом и говорю, что ты всё делаешь не так.

— Договорились. Это и есть семейный ужин.

— Она найдёт жир, — сказала Лера. — Ты имей в виду. В бёдрах без кожи — найдёт. У неё на это отдельное зрение.

— Пусть найдёт. Я к ней подойду с ножом и скажу: Марья… — Я остановился. — Как её зовут?

— Ольга Николаевна.

— Ольга Николаевна, вы совершенно правы, вот тут жир, я его сейчас срежу, спасибо, что заметили. И срежу. И она его примет, потому что она была права. А бёдра при этом останутся вкусные.

Лера смотрела на меня секунды две, потом закрыла лицо руками и засмеялась в ладони.

— Ты понимаешь, что ты сейчас придумал?

— Понимаю. Я в прошлый раз так одного поставщика уговорил. Он всю встречу искал ошибку в договоре, я ему её нашёл сам, исправил при нём и подписал. Он был счастлив. Ошибка была в запятой.

— Ты мне никогда про это не рассказывал.

— Я тебе много чего не рассказывал, — сказал я и тут же услышал, как это прозвучало. Она услышала тоже. Но не поймала, отпустила. Пусть летит.

— Овощи, — сказала она. — Овощи на решётке она ест. Перец особенно. Только не чёрный от угля, она чёрное сразу сдвигает на край.

— К краю тарелки?

— К тому же самому краю.

— Значит, край будет занят. Жир и уголь. Ей будет чем заняться.

— Ген.

— Всё, молчу. Перец сниму раньше. Кабачок кольцами, помидоры пополам и срезом вверх, чтобы не текли.

— Ты прямо видишь.

— Ага, я так и вижу.

Мы ещё полчаса просидели за столом, уже без еды, с чаем. Лера рассказала, что в пятницу поедет в аэропорт сама, рейс в семь вечера, и что маме я понравлюсь, «ты всем нравишься, это подозрительно», и что Барона надо будет с утра искупать, потому что он вчера делал подкоп у вольера и весь в земле испачкался. Я сказал, что искупаю.

Барон под столом поднял голову на своё имя, посмотрел на нас двоих, ничего интересного для себя не нашёл и лёг обратно, привалившись боком к моей ноге.

Потом Лера ушла наверх, а я остался убирать со стола и думал совсем не про бёдра. Думал я про два листа в тонкой папке и про голос Артура на флешке, которая лежит в опечатанном конверте в сейфе на Тверской под расписку Ройтмана, а больше всего — про светлую полоску, впервые проступившую сегодня на стальном фоне. Значит, Захаров всё-таки читается, если попасть в правильный момент. Значит, ему чего-то очень надо, раз он этот момент себе позволил. Знание было свежее и никуда пока не вставало, лежало во мне отдельным куском, как лежит в кармане ключ от двери, которую ты ещё не видел.

Завтра пятница, и в ней уместились Ройтман со старыми показаниями, мангал за домом и Ольга Николаевна, которая прилетает в семь вечера и у которой отдельное зрение на жир. Дроздов ходит где-то с наличными и выключенным телефоном, Каспарян ночует на Пресне вместе с юристами, Ракитин раскладывает мою прошлую жизнь по дням. И Захаров надеется, что мы будем полезны друг другу.

Я закрыл воду, вытер руки о полотенце и пошёл наверх. Впереди были не самые простые дни, я это чувствовал так же ясно, как чувствовал в руке вес пакета с курицей на парковке у магазина. Хотя бы одного игрока с той стороны доски я теперь знал в лицо, и это было больше, чем у меня имелось вчера.

Глава 22

Проснулся я