Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

языке, еле-еле, тронуло тёплым. Так у человека бывает, когда ученик решил задачу, которую ему дали, и решил в срок. Удовлетворение. Оценка. Ничего личного, просто галочка в ведомости, поставленная с лёгким удовольствием.

Я эту рябь запомнил. У Захарова я за всё время не видел ничего, кроме стали, и сегодняшняя полоска стоила дороже всего разговора. Значит, читается. Значит, есть, что читать.

— Тут вы правы, — сказал Захаров.

Он убрал ладонь с папки и сложил руки перед собой, и заговорил тем же ровным голосом, каким пару минут назад здоровался.

— Дроздова мы ведём не первый год, Геннадий Дмитриевич, задолго до того, как мы познакомились и вы передали мне папку со своим «мне подбросили». По таким людям нельзя работать раньше времени. Он депутат, у него в области знакомые ещё с девяностых, и стоит начать шевелиться до того, как под ним есть почва, — он уходит к своим, дело рассыпается, а мы потом два года объясняем, зачем начинали. Ждали, когда его перестанут прикрывать. Статья вашей знакомой этот момент нам и обозначила: материал публичный, четыреста тысяч человек прочитали, свидетели пошли сами, на такое можно опереться. Раньше, чем я рассчитывал, но раз уж пошло — жаловаться не стану.

— А Пулково?

— Пулково не моё. — Он ответил, не задумавшись ни на секунду, и стальной фон на этих словах даже не шевельнулся, так что я ему поверил. — Запрет ставил я, тут ваша логика верная. А что с ним делали четыре часа в комнате за паспортным контролем, я вам не скажу, потому что там своё ведомство, свои люди и свои представления о том, как надо. Раз он оттуда вышел на своих ногах и без сопровождения, значит, нашёл, чем договориться. Меня это устраивает даже меньше, чем вас, поверьте на слово. Но человек без мандата, без базы и с наличными в сумке бегает недолго, он их проест месяца за три и вылезет туда, где мы его увидим.

Он посмотрел на меня наконец прямо, и сидел так пару секунд, ничего не говоря.

— Я понимаю, что всё это легло вам на руку. И Дроздов, и новый виток в расследовании пожара, и прокуратура, которая вдруг зашевелилась. Можете считать это услугой.

Ну вот и приехали. Слово он положил на стол так же спокойно, как до этого папку, и в кабинете от этого сделалось будто тише, хотя за стеной всё так же долбили по западающей клавише.

Я не стал делать вид, что не расслышал. С Захаровым это не работало, я это знал по первой встрече, когда он мою легенду про «подбросили» расколол за две минуты и даже не поморщился.

— Значит, меня вызвали, чтобы предъявить счёт.

Он улыбнулся. Шире, чем я когда-либо видел, — у него, оказывается, были морщины у глаз, просто он ими не пользовался.

— Вы очень проницательны, Геннадий Дмитриевич. Мне это в вас нравится с самого начала.

Он снова положил руку на папку, и на этот раз открыл её. Внутри лежало два листа, я видел только верхний, и на нём было напечатано что-то в столбик, без шапки. Он на листы не смотрел. Он их знал.

— Дело о признании Викторова умершим. Вы за ним следите, я знаю. Перерыв в заседании, страховая, представитель по фамилии Ракитин. — Он назвал фамилию так, будто она ничего не значила. — Это тоже, в некотором смысле, нам на руку. Каспарян дёргается. Он дёргается с весны, с этих писем, но сейчас он дёргается по-настоящему. Юристы ночуют в офисе. Архив вывозят. Он публично исполняет чужую волю, а человек, чью волю он исполняет, как бы мёртв. Вы понимаете, что это значит?

— Что он уязвим.

— Что он уязвим сейчас. — Захаров поднял палец, не высоко. — Скоро он соберётся. Наймёт других юристов. Потом суд что-нибудь решит, и что бы он ни решил, Каспарян под это решение перестроится. А сейчас у него нет плана. Он реагирует. И добавить нужно именно сейчас, пока он реагирует, а не думает.

Я молчал. Я знал, к чему он ведёт, и он знал, что я знаю, и всё равно дал мне дойти до этого места своими ногами. Уважительно, надо признать.

— Мне нужны материалы по холдингу Викторова, — сказал Захаров. — Не то, что вы мне e;t передали. Это я отработал, это в деле, это работает. Остальное. Я знаю, что оно у вас есть. — Он помолчал, и на «есть» фон опять не дрогнул. — Заметьте, знаю от вас же. Вы мне сами тогда дали понять, что это не всё. Значит, есть что-то еще.

Мать твою. Он это запомнил. Я тогда, зимой, в парке, сказал «первая часть», потому что хотел, чтобы он понял: у меня есть ещё, и я не сдаюсь на милость. Это была переговорная позиция. Я её выстроил, как строят на любых переговорах, и он её принял и положил в папку. А сейчас достал.

Оставшаяся часть лежала у Ройтмана в сейфе в опечатанном конверте под расписку. Флешка с надписью «СТРАХОВКА», сделанной рукой человека, который ещё не знал, зачем ему страховка. Голос Каспаряна. Записи, которые я делал в прошлой жизни на всякий случай, потому что доверял ему, но проверял. Записи, которые не оставляли Артуру ни одного шанса. И которые, если их положить на этот стол, вызовут один простой вопрос: откуда у таксиста Петрова из Серпухова голос Артура Каспаряна, записанный в кабинете на Пресне.

Ответ у меня был. Вся штука была в том, готов ли я произнести его вслух, и произносить пришлось бы даже не Захарову, а сначала себе, а с собой я в этой части до сих пор не договорился ни разу за всё это время.

— Я подумаю, — сказал я.

Захаров кивнул. Другой на его месте спросил бы, сколько мне нужно времени, и сам бы назвал пятницу, и я бы вышел отсюда с ощущением, что меня прижали к стене. Захаров закрыл папку и отодвинул её ладонью к краю стола, будто убирал в сторону не два листа, а весь разговор до следующего раза.

— Подумайте. Времени у вас немного, но оно есть.

Он встал, и я поднялся следом, чувствуя, как отпустило спину, — жёсткая кромка спинки отпечаталась под лопаткой и ныла.

— Очень надеюсь, Геннадий Дмитриевич, что мы и дальше будем полезны друг другу. До сих пор ведь получалось.

Рука