Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

бумагу, взяли обязательство явиться и отпустили. Он вышел из зала — и всё. Телефон выключен, вчера, сегодня. Мещеряков мне утром снова сказал, что клиент в клинике. Клиника, как я понимаю, находится в аэропорту Пулково, приёмный покой сразу за зоной вылета.

— Куда он делся?

— Этого не знает никто, включая, подозреваю, Мещерякова. — Ройтман помолчал, и в трубке слышно было, как он переставляет что-то на столе. — Я вам скажу, как это выглядит с моей стороны стола. Уезжал он, видать, с деньгами. А уехал без энной суммы. Потому что иначе бы он вообще не уехал.

Я вышел и сел на ступеньку крыльца. Дверь за спиной осталась открытой, и Барон подошёл, положил голову мне на колено.

— То есть на границе он научился делиться, — сказал я.

— На границе многие учатся. Способные — быстро. — Ройтман хмыкнул. — Дело о пожаре, если вы об этом, живёт своей жизнью. Материалы в работе и никуда не денутся. Просто в кабинете следователя не будет сидеть человек, которому их предъявляют. Заочно у нас тоже умеют, но это годы, Геннадий. Годы и другая арифметика.

— Понял.

— Не уверен, что поняли. Вы сейчас сидите и думаете, что обещали кому-то. Я это по вашему «понял» слышу. Так вот: обещание у вас никто не отбирал. Его отложили. Отложенное — не отменённое, у нас с вами в этом деле уже есть опыт.

— Спасибо, Герман Аркадьевич.

— Не за что пока. Я вам позвоню, когда будет за что. И да, завтра пятница, надеюсь, вы со своими старыми показаниями подружились.

Он отключился. Я посидел ещё. Оля с Тёмкой у синей кладбищенской ограды — эта картинка у меня всегда лежит близко, доставать не надо. Я ей обещал ответ. Обещал так, как обещают в таких местах, без свидетелей и без сроков. Срок теперь стоял «по прибытии», а прибытие зависело от человека, который вчера в Пулково купил себе выход. Скорее всего, за наличные и без чека.

Барон убрал голову, посмотрел на меня и пошёл к вольеру. Правильно. Сидеть на крыльце с бутылкой воды — занятие бессмысленное, я и сам это знал. Собаки такие вещи видят раньше хозяев.

* * *

До машины я дошёл и уже сел, когда подумал, что а может и не нужно спешить в сервис. Позвонил Толяну.

— Гена, здорово! Погоди… — Он отвёл трубку, и оттуда рявкнуло: — Никита! Круг стоит — руки убрал! Стоит, я сказал! — Потом опять в трубку: — Всё, слушаю. Ты чего с утра?

За его голосом визжала болгарка, ей отвечала вторая, пониже, и кто-то бил кувалдой по чему-то, что не хотело вставать на место.

— Как там?

— Народ пашет. — Толян это сказал с удовольствием, как говорят о хорошей погоде. — Крылов стены заканчивает, внутренние, между постами. К концу той недели обещал под ключ. Палыч уже три раза ему уровень к стене прикладывал, Крылов теперь с уровнем здоровается отдельно, раньше, чем с Палычем.

— Никита с болгаркой?

— Никита с болгаркой стоял рядом, я его отогнал. Он у нас пока на подай-принеси. Мишка над ним так и стоит, как над младшим братом, всё показывает, я аж умиляюсь.

Я засмеялся. Первый раз за утро, и от этого стало легче, чем от воды.

— Я к обеду приеду.

— Не торопись. Без тебя даже лучше, никто умных вопросов не задаёт. — Он выдержал секунду. — Шучу, Ген. Приезжай. Тебе тут Оля ролик покажет, она Никиту сняла, как он мойку моет. Мойку, понимаешь? Народ в комментариях пишет, что теперь и сам так хочет.

— Еду.

— Давай. Никита! Я что сказал!

Он отключился на середине крика. Я сидел в машине и улыбался. Сервис жил, и жил без меня, что, в общем-то, и было целью, только цель эта до сих пор отдавала лёгким уколом. Хочешь, чтобы дело стояло без тебя, а когда оно стоит — обидно…

Третий звонок я сделал уже на выезде из посёлка, остановившись у ворот. Лера взяла трубку на втором гудке.

— Ты как? — спросил я.

— Нормально. — В трубке что-то шуршало, бумага, и жужжал принтер. — А чего звонишь?

— Соскучился.

Она замолчала. Улыбку в трубке слышно, если знаешь, где её искать: у Леры она садится на первую гласную следующего слова, и слово выходит чуть длиннее, чем надо.

— Ты дурак, — сказала она, и «дурак» вышел длинным. — Я уехала в семь. Сейчас девять.

— Два часа. Это много.

— Ген, у меня Ринат в приёмной с сертификатами, я его пугала и он их привёз. Я его сейчас впущу, у него лицо такое, что жалко. — Она вздохнула, и вздох тоже вышел тёплым. — Слушай, я хотела спросить. Что готовить к приезду? Я утку думала, но утка жирная, и она с дороги, она есть не будет, будет говорить, что не голодная, и потом пойдёт на кухню одна и найдёт что-нибудь.

— Давай не к приезду. В пятницу она с дороги, поест, что есть, ты сама говоришь. А в субботу сделаем шашлык. Во дворе, у мангала. Барон рядом, всё как у людей.

Лера фыркнула. По-настоящему, в трубку, я даже отодвинул телефон от уха.

— Шашлык должен быть вкусным. А мама не ест мясо, в котором есть хоть толика жира. Она его вырезает. Ножом. Молча. И кладёт на край тарелки, и этот край всем виден.

— Ладно, придумаем что-то, — сказал я. Помолчал, крутя в голове мангал и край тарелки. — В конце концов, можно вместо свинины взять куриные бёдра. Без кожи. В кефире с луком, с вечера. Жира там ровно столько, чтобы она его не нашла.

— Она найдёт.

— Пусть ищет, будет чем заняться в субботу.

— Ген.

— Молчу. Бёдра беру. Лук, лимон, зелень. Что она любит, кроме нежирного?

— Она любит, чтобы было правильно. — Лера засмеялась, коротко. — Ладно. Впускаю Рината, он уже дышит в дверь. Целую.

— Целую.

Я положил телефон на пассажирское сиденье и выехал. За воротами включился интерфейс, и первое, что я увидел, — жёлтая рябь от мужика на «Ларгусе», который стоял за мной на светофоре и матерился в закрытом окне, потому что я тронулся на полсекунды позже.

Про мамин край тарелки я думал до самого Чехова. Кефир, лук, ночь в холодильнике.