Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

— Ведёт. Пойдём, а то хуже будет. Он злопамятный.

Глава 19

За сараем, на дощатом настиле у двери, лежали мышиные хвостики. Четыре штуки. Рядком, на одинаковом расстоянии друг от друга, хвостиками в одну сторону. Маркиз сел рядом с этой выкладкой, подобрал под себя лапы и посмотрел на меня.

Я смеялся так, что с крыши сарая снялись воробьи. Лера сперва отшатнулась, потом присмотрелась и тоже засмеялась, зажав рот ладонью, и сквозь ладонь спросила:

— Это что вообще?

— Это отчёт о проделанной работе. — Я присел перед котом на корточки. — Хозяйка уехала, а работу кто-то должен принять. Вот он и выложил. Четыре мыши за четыре дня — Маркиз, ты кормилец и добытчик.

Маркиз мявкнул один раз, коротко, и пошёл к своим мискам, всё так же не оборачиваясь. Миски были пустые, воды тоже не было. Я насыпал корма, сполоснул блюдца и налил воды. Потом сфотографировал кота у мисок, потом кота, который развернулся и пошёл на меня с намерением выяснить, что это за щёлканье.

Дальше пошло хозяйство. Лера взяла лейку и пошла по цветам под окнами, а в доме — по герани на подоконниках, бабушка про герань спрашивала в каждом звонке и, кажется, беспокоилась о ней больше, чем о собственных анализах. Я включил насос, размотал шланг и пустил воду на грядки. Земля стояла сухая, серая, вода в неё уходила с шипением и первые секунды не впитывалась, катилась по корке.

Огурцы с воскресенья без хозяйки вымахали в кабачки. Жёлтые, толстые, с кожей как у дыни, они лежали под листьями и ждали, когда ими кто-нибудь заинтересуется. Такие годятся только на семена и в компост. Я снимал их и носил за сарай, на бабушкину компостную кучу, обложенную старым шифером, и на третьем рейсе понял, что ботва у огурцов колючая, руки от неё зудят, а бабушка в огурцы ходит в перчатках, потому что опыт. Лера ползла вдоль грядки в другую сторону и снимала мелкие — с пупырышками, хрустящие, в пакет она их укладывала, как яйца.

— Вот это то, о чём я тебе говорила, — сказала она вдруг, не поднимая головы от листьев.

— Что — то?

— В машине. — Она выпрямилась, отвела с лица волосы тыльной стороной ладони, потому что пальцы были в земле. — Ты мимоходом сделал то, до чего я сама не могла додуматься. Спокойно. Тремя вопросами. И ни разу не сказал, что мне делать. Не бывает таких таксистов, Ген. И автомехаников не бывает. Которые вот так, между делом, провели сеанс психотерапии и пошли спокойно огурцы собирать.

Я ждал продолжения. Продолжения не было. Она смотрела на меня секунды три, щурясь от солнца, потом махнула рукой и наклонилась к грядке, снова полезла под листья. Вопрос повисел над огородом и ушёл туда же, куда ушёл утренний, — в общий список. Список этот у неё, судя по всему, рос, и она его вела аккуратно, как ведомость.

Я пожал плечами. Что тут скажешь. Про автомехаников она права, а вот про таксистов — как знать. Я за эти месяцы наслушался в салоне такого, что иной психолог позавидовал бы моей практике. Только вслух это звучало бы как отмазка. Я снял ещё один жёлтый «кабачок» и понёс за сарай.

Пакетов понадобилось три. Третий Лера набила так, что ручки не сходились, и я перевязал его найденной в сарае верёвкой.

— Ещё пару раз так приехать — и можно на трассу выходить, — сказал я. — Ведро — триста, банка — по договорённости, торг у машины.

— С тебя маркетинг, с меня засолка. — Лера отряхнула колени. — Зинаида Павловна мне рецепт не досказала, со смородиновым листом. На середине оборвала.

— Доскажет. Ей теперь есть чем заняться в палате.

Лера обошла дом, проверила окна и щеколду на задней двери, я закрыл сени. Маркиз к тому времени переместился на крыльцо и сидел теперь мордой к нам. Обида, надо понимать, была снята — работа принята, отчёт подписан.

***.

В Тулу приехали в начале третьего. Палата смотрела окном в парк, и бабушка сидела на кровати, свесив ноги в тапочках, в васильковом платке, — не лежала, сидела, и уже одно это стоило дороже любых анализов. Увидела нас в дверях, и лицо у неё пошло золотистым по всему интерфейсу, тёплым, без единой примеси.

— Ну наконец-то. — Она протянула руки обоим сразу. — Как там Маркиз?

Про себя — ни слова. Про давление, капельницы, про то, как спала, — ничего. Первым делом кот. Я достал телефон и показал ей Маркиза, рассказывая про его добычу.

Бабушка смотрела на экран долго, поднося его к глазам, потом откинулась на подушку и засмеялась. Смеялась тихо, придерживая себя ладонью под грудью, и сама себя одёрнула — врачи не велят, — но остановиться сразу не смогла.

— Кормилец, — сказала она, отсмеявшись. — Он всегда так складывает у порога хвостики. Отчитывается, что не зря ел. А рожа-то у него, глянь, обиженная какая. Не простил, что уехала.

— Уже простил. Провожал мордой к нам.

— Ну, значит, простил. — Она отдала телефон и повернулась к Лере. — А цветы?

— Полили, — сказала Лера. — И под окнами, и герань в доме, всю. Огурцы сняли, три пакета мелких, крупные в компост, простите, они уже жёлтые были. Дом закрыли, окна проверили, задняя дверь на щеколде. Маркизу кушать положили, миски полные.

Она отчитывалась по пунктам, как отчитывалась бы поставщику, и бабушка кивала на каждом пункте. Тревожная нитка, которую я читал у неё с пятницы, — тонкая, стального цвета, натянутая где-то под золотом, — распустилась на глазах, и вместо неё пошла лазурь, прохладная и ровная.

— Переросли? — спросила бабушка.

— Половина.

— Ох. Ну, что ж теперь. — Она вздохнула, повозилась на кровати и сразу перешла на другое, ворчливое. — Засиделась я тут, Гена. Я себя уже лучше врачей чувствую, честное слово. Медбрат вчера давление мерил, молодой совсем, у самого руки дрожат, я ему говорю: ты сам давай ложись, я тебе померю. Каша утром — клейстер. Обои голубые, как в детском саду. Домой хочу.

Дверь открылась, и вошла Соломатина — в очках, с планшетом под мышкой, и фон у неё стоял спокойный, без той стянутости, которую я читал в пятницу, когда она смотрела на