Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

* * *

Барона мы оставили дома, не закрыв дверь. Тимур пообещал заглянуть в обед. Барон сел и смотрел нам вслед, пока машина не свернула за поворот. Интерфейс у меня включился сразу за воротами, как только двор остался позади, — и первое, что я увидел, было серое. Ровное, как мокрый асфальт после дождя, а под ним, на глубине, лежала синева. Старая, застиранная. Такую я читал раньше у пассажиров, когда разговор сворачивал на детство.

Лера вела аккуратно. Держалась правого ряда, фуры не обгоняла, никого не костерила. Симферополька за Чеховом пошла свободная, окна мы открыли, и в машину било тёплым асфальтом и полем. Первые километров десять ехали молча. Я смотрел на неё сбоку — на скулу, на прядь, которую она то и дело заводила за ухо, — и не лез. Пусть сама.

— Надо подумать, куда девать Барона, — сказала она, не отрывая глаз от дороги.

— В смысле — девать?

— На выходные. Мама животных терпеть не может. Она в дом, где собака, не войдёт. Будет стоять на пороге, пока не уберут.

Я повернулся к ней всем корпусом. Про Барона мы столько всего прошли — и коробку с тканями, и первую ссору, и вольер, который Толян варил два вечера, — что «куда девать» из её рта звучало чужим словом. Как будто кто-то его ей подсунул.

— Барон днём в вольере побудет. Мама во двор выходить собирается?

— Ты не понимаешь. — Лера пропустила парня на «Приоре», которому явно было куда торопиться, и вернулась в свой ряд. — Она про Барона ничего не скажет. Вообще ни слова. Она войдёт, увидит миску в прихожей — и вот так посмотрит.

Она на секунду подняла брови и чуть склонила голову набок. Лицо у неё стало вежливым и бесконечно терпеливым, будто ей показали что-то, о чём воспитанные люди молчат. Держала она это лицо недолго, но по спине у меня прошло холодком.

— И всё, — сказала Лера, снова становясь собой. — Дальше я три дня буду сама себе объяснять, что миска стоит где надо.

— А если сказать вслух? Мам, это наша собака, она тут живёт.

— Скажу. — Лера подумала. — Она ответит: «Конечно, солнышко, как хочешь». И вздохнёт. И весь вечер будет очень хорошая.

Я промолчал. Про «очень хорошую» я понял с первого раза, тут пояснений не требовалось.

— У нас дома никогда не было животных, — сказала она чуть погодя. — И знаешь, что интересно? Мне ни разу не запретили. Ни разу за всё детство, я тебе точно говорю. Я просила хомяка лет с шести. Мама говорила: конечно, заведём. Вот научишься сама вставать по будильнику — и заведём. Я научилась вставать. Тогда оказалось, что сначала надо разобраться с почерком. Я разобралась с почерком. Тогда — с фикусом, который я, по её мнению, залила. И так до самой школы, пока я не поняла, что этот список бесконечный, у него просто нет последнего пункта.

— А кошка?

— Кошка была один раз, три дня. — Лера смотрела на дорогу. — Я принесла котёнка со двора, спрятала под кроватью в коробке из-под сапог. Он ночью пищать начал. Мама утром его нашла, взяла на руки, погладила и сказала, что я молодец, что пожалела живое существо. Правда сказала, без всякого яда. А потом отнесла его тёте Нине на первый этаж — у той свой дом и веранда, у неё коту действительно было лучше, чем у нас в двушке с коврами. И вечером я ей за это спасибо сказала.

— Спасибо?

— Спасибо. — Она усмехнулась, коротко, одним углом рта. — Мне было восемь. Я стояла в коридоре и говорила спасибо за то, что моего котёнка унесли, и я не притворялась. Я правда была благодарна. Вот это, Ген, самое… — Она не нашла слова и не стала искать. — Не за что зацепиться, понимаешь? Она была права. Она всегда была права. Коврам конец, аллергия, лишние расходы, кто за ним убирать будет. Всё правда до последнего слова.

В сером у неё пошла рябь. Лимонная, узкая. Жжёной резиной по языку она не мазнула, только царапнула — так рябит у человека, который повторяет чужую правоту, потому что своей ему не выдали.

— А потом я перестала хотеть вслух, — сказала Лера. — Это лет в десять как-то само вышло. Есть вещи, которые лучше не называть при ней, потому что она найдёт причину. Причина всегда разумная. Я даже помню, как я это делала: хочешь чего-нибудь — сначала объясни себе, почему оно тебе не нужно. Заранее. Чтобы не расстраиваться, когда объяснят.

Впереди полз зерновоз с открытым верхом, с него сыпалось по зёрнышку. Лера пристроилась в хвост и обгонять не стала.

— Она хороший человек, — сказала она в лобовое стекло. — Ты пойми правильно, я не жалуюсь. Она меня одна растила после смерти отца. Она мне на выпускной платье шила ночами, потому что купить было не на что. Такие вещи не забывают.

— Не забывают, — согласился я.

— Просто у неё за это как бы… — Лера пошевелила пальцами на руле, подбирая. — Ей за это причитается. Всю жизнь. Не деньгами, деньги не в счет, как само собой. А вот чтобы всё было по её. Где стоит стол, каким цветом покрашен коридор, что я ем. Это как проценты по кредиту, который я не брала, но платить надо, потому что я её дочь.

— Ты в семнадцать уехала.

— С чемоданом, ты знаешь. — Она кивнула. — Я тогда думала, что от города уезжаю, чтобы начать новую жизнь… — Она помолчала. — А сейчас она звонит, и я в первые секунды ловлю ее настроение. Я взрослая женщина, у меня склады, охрана и Володя с рацией. Телефон загорается — и я снова девочка, которая что-то опять сделала не так и пока не знает что.

Аналитик у меня внутри к этому месту уже всё разложил по полочкам, с терминами и стрелочками, и был собой очень доволен. Толку от него было как от зонта в метро. Лера всю эту механику знала на собственной шкуре, ей не диагноз был нужен. Лекция бы её только оттолкнула, потому что лекция — это