Таксист из Forbes 9 - Ник Тарасов

Как получилось дальше, она потом не могла восстановить. Тосты кончились, зал рассыпался на группы, и Марго отошла к окну — просто отдохнуть от лиц. Через минуту рядом оказался он, с бокалом шампанского, тоже сбежавший. Они постояли молча. Ей ужасно хотелось что-нибудь сказать, и она сказала честно: что банкеты в честь человека — работа для всех, кроме этого человека, ему одному можно просто стоять и смотреть в окно. Он покосился на неё и впервые улыбнулся. Не ей — окну. И тут подошёл Артур с бутылкой.

— Макс, ты чего в Куршевель один летишь? — спросил он, подливая обоим. — На тебя смотреть больно, какой уже год один катаешься.

Макс посмотрел на Марго. Посмотрел долго, той паузой, которую она потом узнавала за версту.

— А полетели на горнолыжный курорт? — сказал он ей. — Кататься умеете?

— Нет.

— Значит, научитесь. И мне не будет скучно.

Она согласилась раньше, чем успела подумать, и с той ночи была его спутницей.

В Куршевеле она падала раз двадцать в день, хохотала, лёжа в снегу, и по учебнику это было провалом, а Макс стоял над ней и смотрел так, как смотрел на окно в банкетном зале. Сначала он просто интересовался ею, как интересовался всем необычным. Потом увлёкся. Она поняла это по паузам: рядом с ним заготовки не работали вовсе, приходилось отвечать по-настоящему, и это оказалось самым странным опытом её взрослой жизни. Один раз он спросил про детство. Она выдала Ригу — двор, отца-военного, институт, — гладко, без швов, спасибо дому с соснами. Макс выслушал, покивал и заговорил о другом, а у неё до вечера держалось ощущение, что шов он заметил и просто решил не дёргать нитку. С ним она впервые чувствовала себя живой, до того живой, что по ночам становилось страшно.

Через год она уже считала себя его женщиной, и он, кажется, считал также — насколько это вообще читалось в человеке, у которого лицо стоило миллионы и потому ничего не выражало бесплатно. Он возил её в деревню к бабушке. В деревне Марго играла городскую до карикатуры: фотографировалась с соседской козой, вытянув губы, морщила нос на уличный туалет, ходила по двору на каблуках, как по битому стеклу. Роль была защитной. Зинаида Павловна смотрела на людей так, что рижская биография начала бы трещать по швам, и проще было выглядеть глупой фифой, которую в этом доме никто и не станет разглядывать всерьёз. Макс над ней посмеивался, бабушка поджимала губы, и всех это устраивало.

За домом там росла смородина, старая, разлапистая, — точно такая же, как на фотографии, которую она возила с собой в чемодане. Марго зашла за угол дома, встала возле кустов и не смогла сдвинуться. Стояла и смотрела на чёрные ягоды, пока в глазах не поплыло. К столу она не вернулась. Дошла до машины, сказала Максу через окно, что с неё на сегодня хватит деревенской экзотики и она посидит в кондиционере, подняла стекло — и там, за тонированным стеклом, ревела так, что пришлось зажимать рот ладонью. Макс вышел минут через двадцать, с банками, которые бабушка всё-таки всучила. Марго успела ровно на то, чтобы промокнуть лицо салфеткой и надеть тёмные очки. Он сел за руль, взглянул на неё сбоку, ничего не спросил и тронулся. Всю дорогу до Москвы она делала вид, что спит, и не знала, кого из них двоих в этом обманула.

Поездки домой при Максе сошли на нет. Сначала раз в три месяца, потом на праздники, потом остались одни переводы: у женщины при Викторове свободных выходных не бывало, а Макс не должен был знать про город с консервным заводом. Она сама так решила и сама себе это объяснила — легенду надо беречь, ради легенды всё и затевалось. У неё была мать за сотни километров, уверенная, что дочь переводит контракты в солидной фирме. И была Алёнка, которая по субботам рассказывала в трубку про школу и убегала, не договорив, — для неё мамой давно пахла бабушка, а женский голос в телефоне был просто голосом, который присылает подарки. Компьютер, купленный когда-то на деньги из конверта, Алёнка к тому времени сменила на новый, тоже купленный на перевод от далекой мамы.

Деньги домой уходили каждый месяц, тридцатого числа. Макс не был жадным, но она целенаправленно никогда не просила у него денег. Он давал сам. Столько, сколько было нужно. Она баловала себя дорогими украшениями, чтоб соответвовать статусу, но и деньги откладывала тоже.

К третьему году она поверила, что прошлое умерло своей смертью. Документов Нади не существовало на свете, дом за соснами молчал, и мысль о звонке оттуда приходила теперь редко, ночная и совсем нестрашная, вроде детской истории про чёрную руку. Спать она стала иначе, на его плече, и шаги домработницы в коридоре её больше не поднимали. С кухни с клеёнкой в ромбик прошло шесть лет, и впервые за все шесть она перестала пережидать собственную жизнь и начала в ней жить.

* * *

Артур всё это время оставался рядом — партнёр, почти брат, Макс крестил его дочку и таскал ей на дни рождения нелепых медведей выше самой именинницы. При встречах Артур целовал Марго руку, говорил комплименты ровным приятным голосом, и только она одна слышала в этом голосе давнее «не ужинаю с женатыми», которое он ей так и не простил.

Узнал он случайно, и виновата в этом была Вика.

На чьём-то юбилее в загородном клубе под Истрой среди гостей оказалась пара, которую Марго не ждала: Вика под руку с мужем, невысоким лысеющим человеком, — как выяснилось позже, поставщиком оборудования для заводов холдинга Викторова. Они с Викой увидели друг друга через зал одновременно. Секунда, не больше: у Вики расширились глаза, у Марго дрогнул бокал, и обе тут же отвернулись, как учили, — незнакомые женщины, случайно встретившиеся взглядами. Вика за весь вечер к ней не подошла и правильно сделала. Только Артур стоял в тот момент в двух шагах, и обе секунды достались ему целиком.

Через месяц, на другом вечере, когда Макс отошёл с телефоном в холл, Артур подошёл с бокалом, встал рядом вполоборота, лицом к залу, и заговорил негромко, не поворачивая головы:

— Красивое имя — Маргарита. А Надя тебе шло больше.

Пол под ней не качнулся, ничего такого. Просто зал с