Двуглавый. Книга 3 - Михаил Иванович Казьмин

особенного не видели, то, что пришлось в своё время учить ему, было, насколько мы могли судить, посложнее — всё же тёзку Эмма учила настоящему целительству, а не расширенному оказанию первой помощи, осваивать которое предстояло его будущим подопечным.

— Витя, помнишь, с чего я начала твоё обучение? — спросила Эмма, когда тёзка закончил читать список обязательных к изучению книг и убрал его в карман. Витя — это у неё тёзка, если бы она спросила меня, был бы Виктор.

— Помню, конечно, — отозвался тёзка. — Ты объяснила мне разницу между высшим и низшим видами целительства и определила мою готовность к овладению высшим из них.

— Хорошо, — женщина улыбнулась. — Разницу ту самую, надеюсь, ты тоже помнишь, а определять способности учеников я тебя научу.

— И каким же образом? — тёзке стало интересно. Насколько мы с ним помнили, Эмма тогда устроила что-то среднее между осмотром и священнодействием.

— Вот сам сейчас и увидишь! — Эмма с лёгкостью встала и поманила тёзку пальчиком. — Пойдём!

И мы пошли… Эмма устроила нам великий поход — начала со своей помощницы, потом мы заглянули к Бежину, Николаше Михальцову, Ольге, другим институтским целителям. Каждого и каждую Эмма усаживала в кресло, и вместе с нами проводила их осмотр контактно-ментальным способом, а под занавес велела дворянину Елисееву осмотреть и её саму, для большей наглядности. Делалось всё это для того, чтобы тёзка научился видеть разницу между целителями низшего и высшего уровней, как и безошибочно этот самый уровень в каждом конкретном случае определять. Да уж, верно говорят, что опыт — лучший учитель. Особенно, когда рядом есть кто-то, кто этот опыт правильно растолкует. Ну, нам-то с тёзкой грех жаловаться — и опыт получили, и толковательницу искать не пришлось.

— Научился? — спросила Эмма больше для порядка, и так все и всё понимали.

— Научился, — для того же порядка ответил тёзка.

— Теперь давай решим, что с твоим обучением делать, — посерьёзнела она.

— То есть как это? — удивился дворянин Елисеев. — Учить меня, конечно!

— Знаешь, учить тебя будет несложно, но прямо сейчас я просто не смогу, — для пущей убедительности Эмма даже руками развела, но мы с тёзкой всё равно не поняли. Пришлось выходить на первый план мне, всё же у меня с Эммой отношения сложились более близкие.

— И почему же это? — удивился я.

— Сам подумай, — предложила она.

Я подумал. Ну да, мог бы и раньше сообразить… Как Эмма учила тёзку? Правильно, личным примером, на конкретных пациентах, а главное — уже после того, как определила для себя уровень нового ученика. А что из того может дворянин Елисеев сделать вот прямо сейчас? Правильно, ничего. Личный пример подавать некому, потому как учеников у него пока нет. Не может тёзка определиться и с уровнем отсутствующих учеников, и пациентов им показать тоже не может. М-да, как говорится, всё не просто, а очень просто.

И вот что, спрашивается, за бардак творится в Михайловском институте? Сколько уже времени Эмма водит за нос Кривулина с Чадским, а за компанию с ними и Денневитца, изображая серьёзную подготовку к обучению коллежского регистратора Елисеева, и вовсю использует это самое время для приятных встреч с любовником, а никто, что называется, ни ухом ни рылом! Или?.. Или тот же Кривулин всё понимает (а возможно, и знает), но старательно выдаёт себя за слепого и глухого? А что, этот может, я бы не удивился… В том, что госпожа Кошельная Виктора Михайловича должным образом подготовит и обучит, директор почти наверняка уверен, а с того, что пока никакого обучения нет, Кривулину, похоже, ни холодно, ни жарко. Сам-то он, уж не знаю почему, тоже не шибко торопится готовить тёзку к преподаванию, и если с него вдруг за такое спросят, всегда сможет перевести стрелки на Эмму: мол, в силу объективных причин (ремонт столовой, текущая работа, необходимость тщательной подготовки — нужное подчеркнуть) приоритет в работе с Виктором Михайловичем был на данное время отдан именно уважаемой Эмме Витольдовне.

А вот ротмистр Чадский уж точно и понятия не имеет о том, что происходит. Да, Эмма жандарма, можно сказать, к жизни вернула, когда тому досталось от Хвалынцева, но если бы Чадский узнал о немудрёной хитрости своей спасительницы или хотя бы что-то такое заподозрил, его благодарность проявилась бы лишь в том, что он бы Эмму прямо и спросил, а уже потом доложил наверх. Так что раз до сих пор не спрашивает, то и не знает. Но в любом случае, обстановочка в Михайловском институте, скажем так, весьма и весьма своеобразная… Хм, уж не с какими-то проявлениями этого своеобразия связан утренний приказ Денневитца?

— О чём задумался? — Эмма вернула меня к окружающей действительности. Я рассказал, тёзка, с которым я ещё не успел поделиться размышлениями, тоже внимал с интересом.

— Да, Сергея Юрьевича иной раз трудно понять, — согласилась она. — Но и просто так он никогда ничего не делает.

Я принялся перебирать в памяти свои впечатления от общения с Кривулиным, чтобы оценить замечание Эммы, но тут произошло событие, о каких в народе говорят «про серого речь, а серый навстречь» — директор позвонил Эмме, позвал к телефону тёзку и пригласил его к себе, как только он освободится у Эммы Витольдовны.

— Лучше иди, — посоветовала Эмма, когда я попытался увести её в комнату отдыха, чтобы подзарядиться позитивом перед походом к директору. — Потом приходи, я подожду.

Пришлось идти. Торопился тёзка не так чтобы уж очень, и по пути мы с ним попробовали прикинуть, чего такого Кривулину из-под него надо, но к каким-то более-менее определённым предположениям так и не пришли. Сильно, однако, мы по этому поводу не переживали, оставаясь в уверенности, что сам Сергей Юрьевич уже прямо сейчас всё и скажет.

— Итак, Виктор Михайлович, — приступил к делу Кривулин после обмена приветствиями, — для вашего обучения преподаванию почти всё готово. Эмма Витольдовна, как я понимаю, тоже успела научить вас всему, что вам необходимо знать и уметь до начала вашей преподавательской работы, а потому поступим так…

Хм, и что это было? Откуда директору знать, что с предварительным обучением тёзки Эмма уже управилась? Неужели он как-то проследил за нами в обход секретного отделения? Или всё-таки это люди Чадского?

Испугаться по-настоящему я, слава Богу, не успел, вовремя сообразив, что директор института просто