Патруль 7 - Макс Гудвин

Я пошёл дальше. Дома становились реже, улица сужалась, переходя в просёлок. И наконец я увидел его — одноэтажный дом из тёмного дерева, с верандой, на которой стояло кресло-качалка и висели охотничьи рога. Ставни были белыми, но краска облупилась, и дерево местами посерело от времени. За домом виднелся сарай, а за сараем — лес.

Я подошёл к крыльцу, поднялся на ступеньку и постучал.

— Шериф Блэквуд? — позвал я.

Дверь открылась. На пороге стоял мужчина.

Ему было за пятьдесят, но выглядел он крепче — широкие плечи, жилистые руки, седая щетина и глаза, которые смотрели на меня так, будто знали всё, что я скажу, ещё до того, как я открою рот. На нём была клетчатая рубашка с закатанными рукавами, потёртые джинсы и ковбойские сапоги. А на поясе висела кобура с револьвером. Старым, видавшим виды, но ухоженным.

— Ты тот русский, — сказал он, и голос его был низким, с хрипотцой. — Я знал, что ты придёшь.

— Откуда? — спросил я.

Он усмехнулся.

— Чувствовал. Самый опасный киллер в США идёт ко мне — это не может остаться незамеченным. — Он отступил вглубь дома, пропуская меня. — Заходи. Только сначала свой рюкзак оставь у порога и положи туда пистолет. У меня в доме дети.

И я выполнил инструкцию, входя в его дом.

Внутри было чисто, но бедновато. Печка-буржуйка в углу, деревянный стол, несколько стульев, на стенах — фотографии. Старые, чёрно-белые, с людьми в форме — в той, что носили полтора века назад.

— Садись, — сказал Блэквуд, кивнув на стул. — Рассказывай, зачем тебе понадобился старый конфедерат?

Я сел. Снял шляпу, положил на стол.

— Мне нужны ответы, шериф. О нас. О тех, кто возвращается. О том, как оставаться человеком, когда весь мир против тебя.

Он посмотрел на меня усталым взглядом, а потом подошёл к печке, достал оттуда чайник и налил кипятка в две кружки.

— Это будет долгий разговор, — сказал он, ставя одну кружку передо мной. — Но сначала ты мне расскажешь, какого чёрта ты сделал с моей страной, пока через неё шёл. Я слышал про Майами. И про тот пожар в Иллинойсе. — Он сел напротив. — Начинай.

Я взял кружку. Чай был горячим, горьковатым, с запахом трав.

— Я умер в Чечне зимой 1994-го, за пару месяцев до штурма Грозного…

Блэквуд кивнул, начав слушать.

А за окном шумел лес, и где-то далеко, в горах, наверное, текли реки, которые помнили его — того, кто полтора века назад решил остаться тут навсегда. Даже после смерти.

Моя история была больше про то, что США хотели меня к себе на службу, а я очень не хотел служить, так как уже дал присягу другой стране, можно сказать даже двум странам: СССР и РФ.

— Хорошо, русский, я понял, кто ты, но не понял, зачем ты в моём доме.

— Я тут за тем… — начал я, подбирая слова.

Глава 20

Конфедерат

— Я отказал доктору Крейну, чтобы не играть в его игру, но я всё ещё не понимаю, как пользоваться тем, чем нас наградила наша вторая жизнь. Ты чувствуешь опасность за полчаса. Я вижу вспышки — моменты, когда умираю, и могу их переиграть. Вопрос в том, можно этим управлять или это просто… то, что надо чувствовать?

Блэквуд откинулся на спинку стула. Его старый револьвер на поясе чуть звякнул, ударившись о деревянную ручку. Он молчал долго — так долго, что за окном успела пролететь какая-то птица, хлопнув крыльями по ставням. А я, не дождавшись ответа, отпил горячей травяной жидкости.

— Ты когда-нибудь пробовал объяснить рыбе, что она плавает? — спросил он наконец.

— …? — выдохнул я, потому что похоже — ковбой решил не делиться опытом.

— Рыба не знает, что она плавает. Она просто живёт. А если начнёт думать о каждом движении плавника, она сойдёт с ума. — Он тоже взял свою кружку, сделал глоток. — Наши способности — не оружие, которое можно поставить на предохранитель. Это часть нас. Как руки. Как глаза. Как шрамы на твоём лице.

— Значит, управлять нельзя?

— Можно, — он покачал головой. — Но не так, как ты хочешь. Не кнопками. Ты не сможешь сказать себе: «А сейчас я увижу будущее на пять минут вперёд». Это не так работает. Это как дышать. Ты не командуешь лёгким, ты просто делаешь вдох.

Я молчал. А он продолжал:

— Моя способность — чувствовать опасность. Она не включается по щелчку. Она просто… есть. Я иду по лесу и вдруг знаю, что через двадцать минут с той стороны холма выйдут люди с ружьями. Я не вижу их. Я не слышу их. Я просто знаю. И это знание приходит само. Если я начинаю его искать — оно исчезает. Как сон, который пытаешься вспомнить утром. Чем сильнее тянешь — тем быстрее ускользает.

— А мои вспышки? — спросил я. — Я вижу, как умираю. А потом возвращаюсь в ту же точку и делаю всё иначе.

Блэквуд усмехнулся.

— Ты не умираешь. Ты видишь вариант, который мог бы случиться. Твой мозг проигрывает сценарий быстрее, чем пуля долетает до цели. И даёт тебе второй шанс. Это не волшебство. Это… эволюция. То, чем люди станут через тысячу лет. А мы с тобой — первые ласточки. Аномалия. Или уроды. Как посмотреть.

— И что мне с этим делать?

— Не тренировать, — ответил он твёрдо. — Принять. Жить с этим. И благодарить, когда это спасает тебе жизнь. Потому что если ты начнёшь выжимать из себя видения — они сломают тебя. Голова будет раскалываться так, что пуля покажется спасением. И однажды ты просто не успеешь.

Он затушил сигарету о дно кружки, спрятал окурок в карман.

— Ты спрашиваешь, можно ли управлять. Отвечу: можно. Но не силой, а смирением. Перестань хотеть увидеть. Просто смотри. И однажды ты заметишь, что видишь больше, чем раньше. Уверен, у тебя получится. Я ощущаю, что ты на меня похож, ведь мы оба не умеем сдаваться. Ты пришёл сюда через пол-Америки, с двумя шрамами на лице, с автоматом в рюкзаке и тем, что шепчет тебе в наушнике даже тут, в горах, где не всякая связь ловит. Я в своё время прошёл с армией Ли от Потомака до Аппоматтокса, зная, что мы проиграем. Но мы шли. Потому что не могли иначе. Это называется характер, — произнёс он. — Это когда ты один против всех и всё равно идёшь вперёд.

Он помолчал. Взял свою кружку, допил чай,