Край обреченных - Артём Григорьевич Помозов

Слушай, я понимаю твое волнение, тем более что на ночь запланирован особый акт нашего спектакля. Но не переживай за своего пацана, я распоряжусь, чтобы мои ребята нашли его и доставили домой в целости и сохранности…

– Не смей его трогать!

– Не смей мне приказывать. Тебе было сказано, что я не вовлекаю детей в отношения с деловыми партнерами, коим ты и являешься, так что закрой рот и слушай. Нам надо поговорить. И сделать это сегодня. Потому что завтра я снова улетаю. Я уже почти закончил все свои мирские дела, сейчас хочу привести себя в порядок, а после махнуть в ресторан. Борис заберет меня где-то через час, и ты должен быть в «Карнаке», когда я сам явлюсь туда.

– Сказал же, я отклоняю твое предложение. У меня дела.

– Могут ли быть дела у слуг, Андрей? – Голос стал жестким. – Или вся их жизнь должна быть направлена на служение своему хозяину? То-то и оно. Ты же помнишь, что буквально один телефонный звонок – и ты станешь звездой всех киевских новостей, а твоя ну настолько неприметная физиономия будет светиться на каждом милицейском компе?

– Как мне кажется, там сейчас не до расследования причин…

– Почему? Ты убил Турко, бывшего героя спецслужб и майора в отставке. Убил целенаправленно. Из пистолета, что найдут в твоей машине. Вместе с винтовкой в багажнике. Из нее, кстати, был убит еще один чиновник. Давненько, правда, но ничего. Не вздумай избавляться от оружия, только хуже будет! Предвосхищу твои примитивные действия.

– Ты сволочь. Самая последняя сволочь.

– Я – честный бизнесмен. А ты – убийца Марека Круты, важного человека для протестующих. А еще и застрелил офицера! Даже не знаю, кто порвет тебя на куски раньше. Думаю, что быстрее наших доблестных стражей порядка с этим справятся вечно недовольные жизнью протестующие. Ты должен быть в «Карнаке». Точка. – Гудки – как эпитафия.

– Я заберу? – спросил интеллигент у замешкавшегося Андрея.

– А?

– Телефончик свой заберу?

Тот послушно вложил его обратно в ладонь незнакомца.

– Хорошего вам вечера, – бросил паренек, удаляясь.

* * *

Прошел через кладбищенские ворота – оказался будто бы в ином мире. Здесь не раздавались крики и лозунги, не слышался лязг гусениц, не было вспышек и ярко-кричащих транспарантов. Только тишина, бездушная и беспощадная, как сама смерть. Рядами – плиты надгробные. Между памятников крался осторожно, чтобы ненароком не потревожить покой мертвецов. У нужного остановился, встал на колени и с трепетом дотронулся до холодного мрамора.

– Привет, Оля.

В памяти снова всплыли картинки. Хаотичные осколки. Старался собрать цельное полотно, но не вышло. Получалось лишь ложью их скрепить. Представил, что не было у них последнего разговора, не было страданий, что Кот Оле лоб прострелил, что та быстро и без боли умерла, что остались они друг для друга – отчужденными, неважными людьми. Только правда – она дрянь колючая, она всегда ложь вытесняет. Грезы были недолгими, и сейчас он видел как наяву: тело, покрытое кровяной коркой, остывающее на руках. Губы, с которых шепот сорвался. Но что она прошептала? Он так и не разобрал. Зато хорошо запомнил, как дал обещание сынишку сберечь. И как умолял простить его. За все.

Позолоченные таблички бережно протер губкой, что из дома прихватил. Но только ее и Лесника, другие имена решил не трогать. Пускай и дальше под грязью скрываются, нечего каркать. Цветы не менял, не смог купить. Магазины сегодня закрылись раньше обычного.

– Я попрощаться пришел. – Поцеловал могильный камень – робко, боясь, что он растает, словно кубик льда. – Больше не увидимся…

– Эй, ты что там делаешь, дурень? – раздался стариковский бас. – А ну-ка, брысь отсюда, извращенец-богохульник!

– Спокойнее. – Андрей выпрямился, повернулся к незваному гостю и протянул ему ладонь. – Доброго вечера. Вы смотритель?

– Вроде того, внучок. – Тот, сменив гнев на милость, принял рукопожатие.

– Это моя семья, – кивнул Андрей. – У меня теперь ничего не осталось… все они… в аварии… Все так быстро случилось. – Слеза в который раз защипала глаз под повязкой, ставшей напоминанием о том роковом дне. – А сейчас мне надо уехать из города, я не знаю, надолго ли… не знаю, когда вернусь и вернусь ли вообще… вот и пришел попрощаться…

– Ты попал в беду?

– Просто если я останусь, то не вынесу. Слишком много напоминаний. Если бы вы могли мне помочь…

– Смотря чем.

– Возьмите. – Андрей вытащил из кармана четыре увесистые пачки. – Я хочу попросить вас о том, чтобы вы меняли цветы и ухаживали за могилой. Взамен даю это. Берите.

Дед рот открыл от удивления, как на доллары глянул.

– Слишком много, сынок…

– Это меньшее, чем я могу отблагодарить вас за помощь. И меньшее, что я могу сделать для своих родных.

– Что, правда больше некому?

– Некому.

– Тогда я помогу вам просто так.

– Нет, возьмите, прошу вас. Берите.

Старикан хмыкнул. Вперился в Андрея, словно сканировал. Через несколько секунд тяжело вздохнул, взял валюту. А одинокий мужчина пошагал к выходу, едва-едва сдерживая слезы. У машины своей не выдержал, рухнул на асфальт прямо у колеса, начал содрогаться от горя, как в припадке. Приземлился он в лужу, и это не прошло без последствий: одежда моментально промокла. Он не вставал, продолжал захлебываться слезами и дождевой водой. Ему было все равно, если кто-то заметит его в таком состоянии, будь то случайный прохожий или очередная пешка Человека-в-костюме. Сколько бы он ни врал самому себе, а отпустить прошлое невозможно. Никто, включая Полину, которой он был искренне предан, так и не смог заполнить ту дыру в сердце, что образовалась после ухода любимой. Лампочка уличного фонаря над макушкой моргала, высвечивала его на несколько секунд, словно Андрей был частью какого-то театрального представления. Он сел, упер спину в заднее крыло, нащупал упаковку сигарет и со злостью распаковал ее. Долго вглядывался в казавшееся насмешливым предупреждение о вреде для здоровья, но так и не смог сфокусироваться – пелена перед глазом была непроницаемой. Смотрел вокруг и в никуда одновременно. Обмозговывал, что и как. Понимал, что как только план свой воплотит, так и подпишет себе приговор. Пути назад не будет. Но это было единственным шансом уберечь своих близких. От Зоны – и от себя самого.

В руку что-то уткнулось, что-то влажное. Перевел взгляд, усмехнулся горько: оказалось, собачий нос.

– П-шла вон… – неуверенно проблеял он, посмотрев в по-человечески разумные глаза взъерошенной грязной дворняги. – Только тебя не хватало.

Пес не послушался. Обошел его, к лицу вплотную приблизился. Рэй напрягся, припоминая свой опыт «общения» с чернобыльскими дикими шавками. Но дворняжка и не думала