Не буди Лихо - Александра Стрельникова

Чувствуя, что начинает понемногу сходить с ума, Чемесов достал из кармана пальто дневник Ирины Румянцевой и раскрыл его на первой странице в надежде хоть как-то отвлечься.

* * *

Александра приходила в себя медленно, очень медленно. Перед глазами кружили цветные пятна, спирали и всполохи. Она поморгала, даже попыталась поднять руку, чтобы протереть глаза, но не смогла совершить даже такое простое движение. Внезапно она почувствовала, как кто-то приподнял ей голову, а губ коснулось холодное стекло.

— Выпей.

Александра скорее догадалась, чем услышала это, но послушно проглотила сладкое, чуть терпковатое содержимое стакана.

— А теперь спи.

И теплая чернота снова укрыла ее. Было покойно и уютно. Снов не было, или она не запоминала их, но было ощущение, что забытье это целебно. Организм медленно восстанавливал силы, потраченные на врачевание, ведь еще никогда она не отдавала так много…

В следующий раз, когда Александра пришла в себя, какая-то совершенно чужая неопрятная старуха накормила ее, как ребенка, с ложечки. Потом снова было то же терпкое питье, и опять сон на своих мягких лапах подобрался к Саше.

* * *

Петя Доркашов пребывал в глубочайшем гневе. Он уже переругался со всей канцелярией, но толку от этого было чуть. Его только-только полученный и зарегистрированный клерками запрос оказался безнадежно утерян! Опять задержка! Но возмущайся, не возмущайся, а сделанного не воротишь. Молодой человек уже отправил новую радиограмму аналогичного содержания, присовокупив к написанному еще и свои извинения. Во всей этой малоприятной истории радовало лишь то, что, движимый природной аккуратностью, он позаботился о том, чтобы Бульжинский сделал ему не одну, а целых три фотографии того человека, из-за которого он — дворянин пусть из обедневшей, но достойной семьи — по сути, стал уличным воришкой.

Теперь в планах было зайти к Ивану Димитриевичу, но Петя никак не мог решиться — все в управлении были в курсе последних событий. Однако именно из-за них-то и следовало рассказать Чемесову обо всем. До сих пор Петя не делал это только потому, что не был уверен, все надеялся — вот придет ответ на его послание… Но теперь события стали разворачиваться так, что ждать он просто больше не мог.

Петя еще потоптался в нерешительности у дверей кабинета, потом собрался и постучал. Никто не ответил. Это удивило. Уж в чем, в чем, а в том, что Иван Димитриевич у себя, Петя был уверен, потому что давно крутился вокруг, собираясь с духом. Доркашов демонстративно, скорее для окружающих, чем для самого себя пожал плечами и толкнул дверь. Иван сидел за столом, опустив подбородок на сжатые кулаки, поставленные друг на друга и на столешницу и зачарованно уставившись на раскрытую перед ним то ли тетрадь, то ли книгу. Петя дипломатично покашлял, но и это не вывело Чемесова из оцепенения.

— Иван Димитриевич! — позвал Петя, смущаясь. — Иван Димитриевич, я должен вам кое-что рассказать.

Чемесов наконец встрепенулся, взгляд его с надеждой метнулся к посетителю, но тут же угас — он явно ждал кого-то другого.

Глава 41

— Здравствуй, Петя, как твой убитый студент? — почти автоматически поинтересовался он, вновь опуская взгляд на страницы, исписанные аккуратным округлым почерком.

— Иван Димитриевич. Я как раз по этому поводу и пришел…

— Не до того мне, брат.

— Я слышал… Знаю… Но дело в том, что это может иметь отношение…

— Что? Петя зачастил:

— Помните, я говорил, что единственный свидетель указывает на человека, про которого никак нельзя подумать, что убил именно он? Потом я еще чуть не украл у этого господина шапку, чтобы сделать фото.

— Я все это знаю, — нетерпеливо буркнул Чемесов.

— Только вы не знаете, о ком шла речь. Понимаете, это господин Орлов.

— Что-о? — Игорь Викентьевич Орлов…

— Так что ж ты молчал? — взревел Иван, вскакивая с места.

— Я ждал ответа на свой запрос, чтобы уж все точно. А его потеряли в канцелярии и вот…

— Святые небеса!

— Я послал новую радиограмму, Иван Димитриевич, повторный ответ скоро придет!

— Ну, брат! У меня и так от этого проклятого дела скоро голова лопнет, а тут еще новый финт! Когда, говоришь, было это убийство?

— В конце августа, — уныло сообщил Петя.

— Э, Петр Степанович, — Чемесов сразу будто уменьшился в размерах. — Тогда господин Орлов еще шастал по заграницам. Я же проверял — он прибыл в Империю десятого сентября, утром. И только в 18.30 вечера сел в дирижабль, который и доставил его на острова.

— Но ведь свидетель…

— Пьянь твой свидетель, сам знаешь.

— Знаю, — понурив голову, подтвердил юноша, — но это единственное, за что здесь можно было уцепиться.

— Не грусти. Не все дела раскрываются. Чай, не последнее.

— Да я думал, может, вам чем помогу… — юноша повернулся и тихонько вышел вон.

Однако впадать в тоскливое ничегонеделание он себе не позволил. Петр Доркашов так легко не сдастся! Раз эта версия оказалась тупиковой, он выстроит другую. А теперь следует опять опросить жильцов этого треклятого дома, да и соседних тоже. Может, тогда, в первый раз, он что-то упустил? А Иван, качая головой, вновь опустился за стол и медленно закрыл лежащую перед ним тетрадь. Теперь он знал или, по крайней мере, представлял себе события того вечера, когда был убит граф Василий Орлов. Причем настолько четко, будто присутствовал там сам.

«Бедный Миша! Бедная Александра! Саша, Сашенька… Где же ты?! Что с тобой, любимая моя, желанная? Я бы отдал всю свою кровь, лишь бы ты была в безопасности, вот только кому она нужна?..»

Дверь кабинета отворилась вновь, на сей раз пропустив в кабинет дядю Женю Кошкарева.

— На, поешь хоть. А то совсем себя уморишь. Только из больницы, а уж вторые сутки на ногах, — ворчал старик, выкладывая на стол какие-то свертки, сверточки и кульки. — Найдется твоя ненаглядная, вот увидишь! Целая и невредимая!

— Твоими бы устами да мед пить, дядя Женя…

— Может, она где на улице снова в обморок упала, и ее в какую-нибудь другую больницу увезли? Или добрые люди подобрали, и она у них дома лежит?

— Больница отпадает — все проверены. А добрые люди… Почти сутки ведь прошли, неужели не сообщили бы властям?

* * *

На этот раз Александру привели в себя голоса. Двое негромко переговаривались за дверью комнаты, в которой она лежала.