Абиссинец 1889. Том 1 - Сергей Насоновский

Он опустил приказ и посмотрел уже прямо на меня.

— Громов, приказ понял?

— Так точно, — вытянулся я.

После Коломбо жизнь потянулась однообразно. Если бы не изнуряющая тропическая жара, то от такого путешествия можно было бы даже удовольствие получать.

Впереди нас ждали Сингапур, Гонконг, Нагасаки и только потом Владивосток. В общем, еще около трех седмиц пути.

За переход потеряли еще восемь лошадей. Людей дорога тоже не жалела: лазарет всегда был почитай битком.

В Сингапуре Павел Владимирович и вовсе запретил сходить на берег, опасаясь вспышки холеры на «Костроме».

В Гонконге нам разрешили сойти. Жара чуть спала, да и переселенцы, особенно крестьяне, уже начинали буянить. Вымотались все сильно.

Порт запомнился мне самым бедным и грязным из всех, что встречались ранее. С китайцами до того сталкиваться не доводилось, по крайней мере в таком количестве. Здесь они показались наглыми, подходили почти вплотную, могли орать прямо в лицо на своем тарабарском, втюхивая разные товары. Я лишь сходил с дядей до телеграфа, и мы вернулись на «Кострому», не задерживаясь.

А вот Нагасаки удивил русской речью, почитай на каждом углу. Дядя Аркадий рассказал, что тут, в районе Инасэ, уже несколько лет расположена зимняя база Российского Императорского флота. Вывесок на русском хватало, да и в чайных с харчевнями местные сносно на великом и могучем изъясняться могли.

После Японии жара наконец спала и пришлось утепляться. Двигались на север, да и еще только начало весны как-никак.

С матросом Валеркой мы, можно сказать, подружились. Когда свободная минута выпадала у обоих, он непременно тянул меня на палубу, и мы отрабатывали несколько приемов. Мне польза, ему наука. Нередко присоединялся и Сашка Моренченко, правда сладить с этим здоровяком было непросто.

А Валерка мне о премудростях морской науки рассказывал. Узлы мудреные вязать научил, да и про край, куда я направлялся жить, говорил охотно.

— Ты, Абиссинец, гляди, природа на Дальнем Востоке не чета Кубани, — говорил Валерка, сидя на бухте каната. — Дикая тайга, сопки, людей немного. Разве что в городах побольше. А так, говорят, можно на сотни верст идти и окромя медведей никого не встретить. Во Владивостоке поживее будет, и то больше из-за стройки.

Он улыбнулся.

— Там уж все который год строятся. И дома, и крепость. Китайцев полным-полно. Даже район есть, где русского языка и не услышишь вовсе, будто не в России находишься. Миллионкой его называют и поговаривают, купить там можно все что угодно, но ночью лучше не соваться, от греха подальше. Так что держи ухо востро, Абиссинец.

После Нагасаки на «Костроме» начались приготовления к скорой выгрузке. До Владивостока было уже рукой подать. Меркулов гонял нас в хвост и гриву. Обязанности урядник нарезал каждому. Меня, конечно, все так же оставили при хозяйстве Фадея Лукича.

С дядькой уговорились на том, что по приходе во Владивосток он сойдет с офицерами и чинами повыше, начнет разгребать дела по своей службе, коих у него хватало. А мне надлежало оставаться при казачьей партии и сперва закончить разгрузку конного состава.

По окончании Савва Игнатьевич Меркулов должен был сопроводить меня к местному военному начальству, в канцелярию Приморского областного правления. Там прибывшую казачью партию сверят по спискам и направят к дальнейшему месту следования. Дядька к тому времени постарается прояснить, где именно мой крестный сейчас находится, чтобы меня распределили в ту же станицу.

Тридцать первого марта в дымке утреннего тумана показались сопки. «Кострома» медленно входила в бухту Золотой Рог, рассекая форштевнем ледяную шугу. Вдоль берега громоздились склады, виднелись мачты кораблей, баржи, пароходы. Самого города в тумане пока разглядеть не удавалось.

— Вот и Владивосток, спаси Господи, — вздохнул и улыбнулся Меркулов.

Многочисленные переселенцы вывалили на палубу. Раздались радостные крики. Люди искренне радовались, что долгий, казалось, бесконечный путь подошел к концу. Всем не терпелось наконец ступить на твердую землю. Русскую землю, можно сказать, на другом конце света.

«Кострома» сбавила ход и, медленно развернувшись, встала на рейде.

Все вокруг пришло в движение. Разгрузка началась сразу с двух бортов. Сначала к правому стали подходить паровые катера. По деревянным трапам со ступеньками на них чинно сходили офицеры и чиновники.

Наполнившись, эти юркие, пыхтящие дымом посудины уносились к комендантской пристани, а после выгрузки возвращались назад.

Потом пришла пора переселенцев попроще. К судну пришвартовали широкие плоскодонные плашкоуты, в которые начали грузиться крестьяне со своими пожитками. Набивались плотнячком, словно сельди в бочку.

Буксиры тащили нагруженные плашкоуты к берегу и возвращались за новой партией людей.

К борту стали подводить тяжелые кунгасы и широкие рабочие плашкоуты для приема лошадей да габаритных грузов: тяжелых ящиков с военными грузами.

Лошадки, томившиеся долгие месяцы в душной утробе «Костромы», нервничали. Было прохладно, и из распахнутых люков валил пар с запахом навоза и лошадиного пота. Мы готовились к непростой работе.

Фадей Лукич командовал всем этим, освобождая денники один за другим. Егор с Иваном заводили под брюхо каждой лошади широкий брезентовый шлейф-подбрюшник, наглухо затягивали паховые и нагрудные ремни. На голову надевали плотный суконный капор. Без этого «наглазника» поднимать коня из темноты на свет строго запрещалось. Ослепленное животное могло от испуга кого-нибудь покалечить.

Меня с Валеркой поставили на верхней палубе, прямо у края грузового люка, принимать лошадей. Хмурый матрос в засаленной робе управлял рычагами паровой лебедки.

— Вира! Помалу вира! — перекрывая гул пара, кричал Егор, высовываясь из люка.

Начали поднимать Грозного, статного вороного мерина. Как только у комингса, стального обода люка, показалась его туша, я бросился вперед, чтобы вовремя ухватить и удержать мечущееся в воздухе животное, не давая раскачаться. А дальше нужно помочь лебедчику мягко вынести стрелу крана за борт, прямо над плашкоутом.

Работа продвигалась медленно. Первый день, считай, только притирались. Животным это дело явно было не по душе, особенно когда они оказывались в воздухе. Стальные тросы натягивались как струны. При малейшем перекосе лошадь могла выскользнуть из шлейфа и расшибиться. Потому спешить было никак нельзя. В первый день выгрузили только двадцать голов.

На следующий день поймали ритм и с первым десятком управились часа за два. Но погода решила испытать нас на прочность. И без того было холодно, так еще пошел снег с ледяным дождем, налетел пронизывающий ветер, черт бы его побрал.

Плашкоут качало на волнах вместе с Сашкой, Савелием и Никанором, которые принимали лошадок. Было довольно опасно, но команды остановить выгрузку не поступало, а потому мы делали свое дело.

Сашка ловко принимал лошадей. Как