Абиссинец 1889. Том 1 - Сергей Насоновский

только копыта касались деревянного настила, Моренченко споро отстегивал карабин лебедки, сдергивал с лошадиной морды капор и передавал поводья Савелию Терехину. Лошадь всякий раз испуганно фыркала, порой недовольно ржала, косясь на серые буруны волн у борта. Но Савелий дело свое знал крепко. Перехватывал повод и уводил животное, привязывая как следует.

Лошади жались друг к другу боками, так и равновесие держали, и от непогоды хоть немного были укрыты.

Работа спорилась, но, когда Савелий привязывал капризную Ласточку, плашкоут качнуло на сильной волне. Кобыла шарахнулась в сторону и всем своим весом навалилась на Терехина. Лошадь прижала Савелия. Тот застонал от боли, но повод не выпустил.

Я глянул и понял: дело худо. Терехина явно поломало.

Сашка бросился на помощь. Привязав Ласточку, он вместе с Никанором перенес пострадавшего в кунгас на руках, чтобы сразу отправить на берег, в лазарет. Оставалось надеяться, что с ним все будет хорошо.

Шел уже третий день выгрузки. Держались мы на одной силе воли. Работа в такую погоду была адская. Почитай двое суток с небольшими перерывами на сон вкалывали, как каторжане какие.

Портовый буксир, тяжело отдуваясь, тащил уже пятый плашкоут, разгоняя ледяную шугу, заполнившую Золотой Рог, направляясь к берегу Эгершельда.

В этот раз на борту был и я. Еще издали увидел махнувшего мне рукой Меркулова. Урядник следил за приемкой на берегу.

Плашкоут уткнулся носом в прибрежную отмель. Матросы бросили концы, потом опустили тяжелую широкую аппарель.

Меркулов стоял на гальке, формируя вместе с местными казаками живой коридор, чтобы испуганные животные не рванули врассыпную.

Наконец разгрузка «Костромы», так вымотавшая нас, была завершена. Три дня каторжного труда остались позади. И вот мы уже на берегу, обдуваемые соленым морским ветром.

Я огляделся стоя не уверено, еще не до конца привыкнув к твердой земле под ногами.

— Ну здравствуй, Владивосток…

Глава 18

След медведя

На берегу прибывшим работы еще хватало. Портовые рабочие перетаскивали грузы, мы размещали коней во временном загоне.

Беркута с баржи выводили одним из последних. Почувствовав под копытами твердую землю, он было дернулся в сторону, но я успел перехватить повод и прижался плечом к его мокрой шее.

— Тише, братец, тише. Приехали уже, — шепнул я и повел его к загону.

Разместив коня среди остальных лошадей с «Костромы», обнял его за шею. Надо было прощаться, но очень не хотелось. Сильно я к нему прикипел за последние недели, даже ком в горле встал.

— Ну что, дружище, расходятся наши дороги. Тебе своя служба, мне своя.

Беркут шумно всхрапнул, переступил с ноги на ногу и потянулся следом, но принимающий конюх тут же взял его под уздцы. Я не удержался, обернулся еще раз. Конь глядел вслед, не понимал, почему я от него ухожу.

«Даст Бог, свидимся еще».

Далеко пройти не удалось, уперся в толпу наших. Дальше не пускал чиновник, стоящий в шинели нараспашку, что размахивал бумагами и требовал порядка. Без врачебного досмотра в город не выпускали. Оно и верно, мало ли что мы с собой привезли, холеру какую или еще что похуже.

— Громов, людей сейчас поведут к переселенческим баракам. Там сверка по судовым спискам и врачебный осмотр, — подошел ко мне урядник Меркулов. — Всех с «Костромы» это касается, порядок такой, ты не теряйся.

— Добре, Савва Игнатьевич.

Бараки были длинные, промозглые, с нарами в два яруса. От небольших чугунных печек шел пар, переселенцы сушили мокрые вещи. Мы с лошадьми провозились дольше всех, остальные с «Костромы» уже успели устроиться, заняв места потеплее.

У самого входа за неказистым столом сидел фельдшер с красным носом. Рядом с ним писарь в черном бушлате. Фельдшер щупал шею, смотрел глаза, проверял, нет ли сыпи, и задавал вопросы. Меня осмотрел быстро, махнув рукой.

— Следующий.

Писарь оказался куда сварливее. Его стол был завален бумагами и журналами, возле чернильницы темнели пятна. Я не понимал, как в таком беспорядке вообще можно работать, но такие кадры встречались мне и раньше.

— Фамилия? — спросил он, не поднимая глаз.

— Громов Андрей Васильевич.

Перо заскрипело по бумаге.

— Семейный?

— Нет, на судне был один.

Писарь поднял глаза, оглядел меня и снова уткнулся в журнал.

— Возраст?

— Семнадцать исполнилось.

— Куда следуешь?

— К крестному моему, Степану Анисимовичу Кравцову. Где он теперь живет, пока точно неизвестно. С Кубани на Амур он давно ушел, но, думаю, скоро выясним.

Писарь перевел взгляд на урядника, стоявшего за моей спиной.

— Что значит неизвестно? У нас тут не богадельня, чтобы каждый недоросль сам себе место выбирал.

— Андрей, бумагу покажи господину писарю, — Савва Игнатьевич даже бровью не повел. — Пока не выясним, где проживает его крестный Кравцов, за Громовым я приглядываю. Ответственность, стало быть, на мне, так и впишите.

— При вас он состоял на пароходе, урядник. А здесь уже Приморская область.

— И то верно, — спокойно сказал Меркулов. — Потому и пришел вместе с ним.

Чиновник пробурчал что-то себе под нос и забарабанил пальцами по столу.

— До представления особой бумаги припишу временно к уряднику Меркулову. Без права самовольного выхода из бараков. О месте водворения донести дополнительно. Ежели он что натворит, — глянул он на Савву Игнатьевича, — отвечать вам.

Меркулов кивнул и на этом формальности закончились.

— Ожидай тут, — сказал он мне. — Я схожу к судовым, по твоей оружейной ведомости надо успеть все получить, а после будем ждать новостей от Аркадия Игнатьевича.

Вернулся Савва Игнатьевич не скоро. За это время сердобольные переселенцы сунули мне кружку чая и пару ломтей черного хлеба. Я занял свободные нары в дальнем углу, где можно было хоть немного перевести дух. Кожаный ранец из каюты Деверо положил в изголовье, сам привалился спиной к стене. Спать шибко хотелось, я уже клевал носом, но надо было дождаться урядника.

Меркулов принес знакомый увесистый сверток с моими винтовками и револьвером, опечатанный еще на «Костроме».

— Вот твое добро, Громов. Тут должно быть все, что сдавал на хранение в Адене. Мой тебе совет: пока оружие не доставай, особенно здесь. Только при крайней нужде.

— Благодарствую, Савва Игнатьич. Понял.

Я принял сверток и в тот же миг вспомнил тех, с кем добывал эти трофеи на французской канонерке. Наверняка Чугунов с Семой уже в Одессе, а может, и до своих станиц добрались. Лапшина тоже вспомнил, причем без злости. Даст Бог, у всех сложится. Надо будет письма написать, как и обещал.

Пока было время, перетряхнул трофейный ранец. Патроны ушли на дно, сверху легли рубаха, мыло, полотенце и кусок