Позиция Сомина 2 - Павел Смолин

— А оно нам надо? — фыркнул завхоз.

Поварихе было профессионально интересно — я видел это по появившимся сомнениям на ее лице, но завхозу она перечить не будет.

— Виталий Семенович, очень надо, — приложил я руку к груди и принялся врать. — Девушка понравилась очень, стараюсь ухаживать интересно, жениться хочу.

— Курицей ухаживаешь? — фыркнула повариха.

— Всем! — заявил я. — Показываю, какая я многогранная личность. С утра — в турнире по шахматам победил, а теперь вот туда, куда кого попало не пускают пытаюсь с вашего позволения попасть.

— Точно, ты ж шахматист, — догадалась повариха.

— Шахматист постарше был, не? — уточнил у нее завхоз.

— Да они вдвоем живут. Тренер — постарше, а это — ученик, — объяснила она.

Подумав, завхоз отмахнулся:

— Это ничего не меняет. Любовь бывает у всех, а шахматы — не гарантия сохранности оборудования.

— А давайте мы вам залог оставим, — предложил я. — Под расписку — если чего сломаем…

— Нет уж, взяток мы не берем! — гордо отверг завхоз.

— Печально, — вздохнул я. — Нам коньяк подарили, отличный, а мы — не пьющие. Я его хотел вам подарить, за помощь с завоеванием сердца любимой женщины, но… — я развел руками. — Может самим выпить? Вы как думаете, Василиса Андреевна? Мне брат двоюродный говорил, что по пьяному делу любовь спорится.

Уж если что советские женщины массово не любят, так это алкоголизм:

— Тю-ю, какая на пьяную голову любовь? Так, связи порочные! — она повернулась к завхозу. — Семеныч, давай поможем. Сама присмотрю, так и быть.

Коньяк завхозу хотелось — вон, аж кадык дергается.

— Так уж и быть, — вздохнул он. — Поможем вам. И с любовью, и с коньяком. Под вашу ответственность, Василиса Андреевна, — заявил он. — Идемте, — махнул мне рукой. — Посмотрю на ваших друзей и даму, а заодно и бутылку заберу, чтобы не искушала.

Мы с «благодетелем» сходили до номера, я отдал ему коньяк, представил «мажорам» и Шилову как «спасителя нашего пира», и Семеныч ушел в недра служебных помещений.

— Ну все, кухня для нас открыта, — потер я руки.

— Вы с Мариной идите, а мы еще поиграем, — помахал рукой Сергей.

Какая там «игра» с такой разницей в навыках? Но понимаю и даже не против. Вооружившись кастрюльками, мы с Мариной пошли на кухню. Василиса Андреевна к нашему приходу успела приготовить халаты и шапочки, потому что «порядок быть должен».

— С рынка курочка? — спросила она нас по пути к свободному закутку кухни. — По чем брали?

Я ответил, повариха поморщилась:

— Три шкуры дерут, сволочи. И деваться некуда — в городе мяса-то нету.

Что-то где-то засбоило, и в магазинах Куйбышева в самом деле не найти мяса. Только на рынках, только с переплатой. Но я бы на месте Василисы Андреевны не колхозников ругал, а специфическую экономическую модель, которая физически не умеет быстро затыкать образовавшиеся дыры. Ничего, не Москва же, и даже не «витрина» прибалтийская — обычные советские люди из провинции уж как-нибудь потерпят.

— Фигово, да, — согласился я без конкретики. — Ниче, разберутся.

— Они-то разберутся, — фыркнула повариха. — Вон плита, вон духовка. Умеешь?

Посмотрев на ручки регулировки температуры, я кивнул:

— Умею. Спасибо. Обязательно позовем вас попробовать и если понравится, поделимся рецептом.

— Угу, — она махнула нам рукой и пошла заниматься своими делами. Неподалеку — краем глаза приглядывает, как и обещала.

Мы с Мариной взялись за дело, и девушка спросила:

— Юрий Степанович правду рассказал?

— Думаю, он рассказал то, что считает правдой, — ответил я. — И услышал ее от человека, который тоже считал правдой. Еще я знаю версию, которую рассказала мне вахтерша из нашей общаги. Тетя Клава. Она хорошая, и я точно знаю, что она мне не врала. Детали и последовательность событий немного разная, но суть — одна: моя первая любовь приказала долго жить, — с грустной улыбкой развел испачканными соусом руками. — Пострадал — и хватит, надо дальше жить, в шахматы играть, а главное — веры в людей не терять.

— Сережка говорит, что людям верить нельзя, — заметила Марина.

— Он че, в органах работает? — спросил я.

Мутный он какой-то, очень наблюдательный, вопросы умеет с двойным дном задавать и неплохо втираться к людям в доверие. Я-то тоже не промах, но я-то вторую жизнь живу.

Замявшись, девушка отвела глаза:

— Нет, он не из милиции.

Не врет, но «органов» разных много есть. Но мне-то че?

— А похож, — заметил я. — Милиционерам по должности никому верить нельзя. По идее — на работе, но с работы домой хочешь — не хочешь, а что-то да принесешь. Называется «профессиональная деформация». Но это так, к слову. Серега у тебя хороший.

— Очень хороший, — улыбнулась Марина. — Я когда маленькая была, мы с ним гулять пошли. Сережке тогда лет двенадцать было. На нас стая собак набросилась. Он меня тогда собой закрыл, с собаками дрался, пока прохожие не помогли. В больнице потом лежал, ему уколы ставили. До сих пор на руках и ногах шрамы, — она вздохнула.

— Плох тот брат, кто за сестру не заступился, и плоха та сестра, кто ему за это не благодарна, — глубокомысленно заметил я. — Так что вы оба хорошие. Удивительный мир у нас все-таки. Я как-то даже не думал, что так закрутится все — просто в сквере с мужиками-любителями поиграл, понял, что получается и пошел в кружок записываться. Потом как-то раз-раз, уже в Москве, у самого Ботвинника. В Красноярске — беда, а мне Ботвинник лыжи сунул, сказал на Воробьевых покататься. Я не хотел, но дома сидеть невыносимо было. Поехал, а там, оказывается, Масленица и вы. Теперь вот — на кухне служебной партизаним.

Марина улыбнулась:

— Интересно! И я тогда за сапоги тебе спасибо сказать не успела.

— Сказала на самом деле, — улыбнулся я в ответ. — Когда в них в Куйбышев прилетела.

Курица — штука вкусная, но увы, запчастей у нее ограниченное количество. Зажилив крылышки и ножки, я угостил Василису Андреевну куском белого мяса в панировке.

Повариха жевала с хрустом и закрыв глаза от удовольствия:

— Ну