Путь в пустоте - Данила Скит

«Вы кажетесь мне хорошим человеком. Я бы хотела, чтобы у меня был такой отец».

Эсхекиаль не выходил из запоя уже несколько месяцев и был настолько пьян, что едва ли держался на ногах. В кафе он зашел только потому, что еще не настолько потерял человеческий облик, чтобы мочиться на улице. Или в штаны, хотя такой вариант он вполне рассматривал. Силы его иссякли, и он присел за столик. Он был похож на бездомного, преступника, наркомана, на кого угодно, только не чьего-то отца. После этого он и ушел в монастырь.

С тех пор много лет утекло, и Эсхекиаль думал, что совесть совсем о нем позабыла. Вот только в следующий раз он встретил своего призрака на космодроме. Он, казалось, помолодел. Стал еще более беспомощным и невинным, чтобы поставить его перед еще худшим выбором. И Эсхекиаль снова сделал неправильный. Храмовник бросил лайнер с тысячами, чтобы спасти всего одного ребенка, приходившего к нему вместе с белой горячкой. Медея имела ее лицо, и волосы, и взгляд серых глаз, разве что на пяток лет моложе. Призрак ожил.

Оказыватеся, он умеет смеяться, не слушается его и постоянно хочет есть. А еще называет папой — теперь уже по-настоящему. Он привык к своему кошмару и полюбил его.

Эсхекаиль начал решать кому жить, а кому умирать вовсе не тогда, когда получил свой дар. Впервые он решил там, в райских кущах Антальи, под шум багрового прибоя. Они даже не дали закрыть ей глаза.

— Что ты мне подаришь, папа? — Медея смотрела на него с такой надеждой… будто он действительно приготовил для нее нечто особенное, что подарит ей радость.

Может ли подарить радость отречение отца от собственной дочери? И все-таки Анман был прав, когда сказал, что правда может причинить ей боль. Она считает отцом его. Сказала бы она ему такие слова, если бы он от нее отрекся?

Эсхекиаль приблизился, обняв дочь за плечи, мягкие локоны коснулись его щек, он улыбнулся:

— Я подарю тебе жизнь, — сказал он, поцеловав ее горячую раскрасневшуюся щеку.

Когда Эсхекиаль отстранился, он прочитал в глазах Медеи страх. Догадалась, понял Эсхекиаль, ведь он не может сказать подобные слова просто так. Значит, он знает то, что не знают другие. Ну ничего, чтобы выжить, нужно немного испугаться.

«Внимание! Включен подпространственный телепорт. Экипажу приготовиться к прыжку».

Храмовник вынул меч из ножен, встал на колени и прикоснулся острием клинка к металлическому полу. Ладони держали гарду, пока он шептал молитвы. На этот раз настоящие — те, что причиняли ему нестерпимую боль. Храмовник шевелил губами, впуская в себя Пламя. Оно касалось сердца, заставляя ныть в груди, боль ласкала оборотную сторону ребер, наполняя тело силой. Когда каноническая часть была закончена, иеромонах Сергий добавил от себя:

— Благословен Господь, твердыня моя, научающий руки мои войне и персты мои битве*, — коснулся перстами лба, живота и плеч. *Псалом (143:1)

Сергий вынул крест на цепочке из-под кольчуги, поцеловал его и вернул на место. Цепочка успела прожечь ему кожу, крест сжег морщинистую кожу до крови. Храмовник поцеловал гарду меча и встал.

Тело Проявителя мерцало слабым светом, с каждым мгновением он усиливался, раздувался, пульсировал. Взгляд храмовника потерял зрачки, теперь они заполнились холодным белым Пламенем, оно танцевало и клубилось, выходя за пределы глазниц.

Время остановилось. Тела застыли, словно статуи, высеченные из камня, шеи вытянулись, глаза распахнулись, руки так и замерли в воздухе, с растопыренными пальцами, лица — с открытыми от радости ртами.

Прошлое, настоящее и будущее слилось воедино, пространство сжалось до размеров бутылочной крышки. Они видели, но то, что они видят превратилось в безмолвную картину, у которой не было никакого объёма. Медея успела только сделать вздох, отчетливо слыша, как воздух вошел в лёгкие. А дальше ее взметнуло вверх, отрывая подошвы от пола. Гравитация исчезла, и тело стало невесомым. Пространство схлопнулось.

Глава 12. Золотые драконы

Планета Земля, 50 лет назад

— Как вам это удалось?

— Не знаю, просто… так получилось.

Герберт был плохим выдумщиком, и еще худшим пиарщиком. Он не умел выдавать желаемое за действительное. Ученый привык жить в мире, где работают четкие законы, которые не так-то просто обойти — в мире физики. Обмануть физику хотят лишь самые отчаянные, он пытался пару раз, по молодости, и это стоило ему одного глаза. С тех пор он настороженно относился к непроверенным теориям и рекламщикам, которые умели продать даже то, чего не существует.

Герберт и в самом деле не знал, как ему удалось. Наверное, всему виной была опрометчиво съеденная булочка ранним утром, в то время как он привык завтракать овсянкой. Живот подвел его в самый неподходящий момент, когда он проверял важные расчеты нейросети — базовые характеристики гипердвигателя нового поколения. Долететь с ним до Плутона раз плюнуть, правда, он пока не знал, зачем человечеству это нужно. Помпезно, красиво, но совершенно непрактично. Людям нужны были ресурсы, а не большие скорости. Гораздо перспективней разработка астероидов R-класса, но разве человечеству можно запретить бежать от самого себя? Зрелища оказались ему милее, чем хлеб.

Живот урчал, выворачивая ураганные трели где-то в области пупка. Когда Герберт направлялся в соседнее крыло, чтобы получить желанное облегчение, он как раз размышлял об астероидах. На полпути он все-таки оставил привычные мысли, с отчаянием подумав, что отдал бы все за одну-единственную телепортацию в отхожее место, вынесенную за пределы лаборатории из-за техники безопасности. В мгновение безысходности мозг зацепился за кое-какие эффекты кротовых нор и смежные свойства темной материи, которые отдаленно, гипотетически, совсем невероятно могли бы ему пригодиться. Герберт застыл посреди светлого коридора с огромными прозрачными окнами по бокам. За пределами научного центра высились марсианские горы со снежными шапками, на далеком горизонте восходило тусклое солнце.

Знания проносились перед его глазами, выстраиваясь в довольно ровный ряд очевидностей, которые ни за что бы не пришли ему в голову, не испытай он в них предельную необходимость.

В тот день он так и не дошел до уборной, застыв на полпути, словно каменный истукан. Герберту нужно было все хорошенько обдумать, без нейросети и других помех, в том месте, где к нему пришло озарение.

«Не знаю… просто так получилось», — единственное оправдание, которое он нашел своему изобретению. Мысль пришла из ниоткуда, даже не из вороха теоретического бреда, нет. Она просто появилась. Если нейросеть могла обработать колоссальное количество данных, и