Путь в пустоте - Данила Скит

Южные деревья ауракарии возвышались над ними, словно судьи, на их хвойных ветвях повис сумеречный горизонт. Где-то вдали послышался звук моторов, прорываясь сквозь влажное марево ночи.

Они здесь, подумалось Эсхекиалю сквозь неистовое биение сердца. Они вооружены.

Страх тогда почти обездвижил его, ноги подогнулись сами собой и он рухнул на серую гальку. Боли он не чувствовал — только страх. Все они боялись, Эсхекиаль не был кем-то особенным.

Собираясь в стаю, любой зверь становится сильнее. Особенно человек. Тогда страх уходит, и стая свирепеет на глазах. Только не в этот раз. Их стая состояла из пятидесяти истощенных солдат, у которых давно закончились боеприпасы. Командир батальона погиб, его труп успел сгнить под стенами башни, обнажив плотные белые кости. Он так и лежал там в надежде, что кто-то вернется похоронить его.

Звери без зубов, не способные укусить. Будь со мной Пламя, такого бы не произошло. Они бы не посмели. Но оно предпочло прийти к нему слишком поздно, когда уже ничего нельзя изменить.

Первая вспышка разогнала ночь, повалив Андрея, бегущего справа. Импульс вошел ему в спину, оставив огромный ожог от плеча до плеча. В тот момент у Эсхекиаля внезапно появились силы, он вскочил с серой гальки и припустил, не оборачиваясь. Впервые он почувствовал запахи в этой безвкусной ночи — запахи пота, паленой плоти и жареной крови. Тишина тоже отступила, ее заменили крики.

Еще полгода назад он ни за что бы не подумал, что эти люди умеют плакать и просить пощады. Люди, сделанные из стали — так он считал. Всегда с гордо поднятой головой и открытыми глазами, даже когда смерть смотрит на них в упор. Он и сам был когда-то таким же. До тех пор, пока голод не иссушил его волю, а глаза не увидели казни товарищей, развешанных на деревьях внутренностями наружу. Умирать не страшно, если знаешь, что смерть быстрая, иногда думал Эсхекиаль. Быть храбрым легко, когда еще не сточилась твоя воля. У него было три года в аду, чтобы это понять.

Сначала черные джипы гнали их по побережью, потом окружили со всех сторон, словно жертвенную стаю. Он помнил черные стволы импульсников, устремленных в небо, будто они и ему угрожали. Посмей рассвет разлиться по горизонту, они сразу выстрелят в него, и снова наступит ночь. Просторные черные одежды хлопали за их спинами, когда с моря дул бриз. Среди них была одна женщина, у которой он помнил только глаза.

Кирилл стоял на коленях, показывая всем свои выступающие ребра — его раздели по пояс, сделав кровавые зарубки на теле, потом выстрелили прямо в лицо. Томаш закрыл глаза руками, роняя испуганные слезы. Миха скалился, как смерть. Максим плюнул им под ноги. Он тоже стоял на коленях, как Антон, как Эдвард, как Эсхекиаль — никому не позволили оставаться на своих двоих, с гордо поднятой головой.

Когда пленников осталось двадцать семь, они перестали стрелять. «Еще трое», — вспоминал Эсхекиаль каждый раз прямо во сне. Еще троим придется умереть, прежде чем ему предоставят выбор. Робкий утренний прибой, теплый, словно парное молоко, окрасится в багровый. А потом люди в черных одеяниях спросят, кто из них главный. Никто, но Эсхекиаль назовет себя.

В космосе трудно понять, день сейчас, или ночь, биологические часы Эсхекиаля давно сбились. Экономия энергии все превращало в сумерки, и кошмары приходили, когда им вздумается.

От места, где плескался багровый прибой храмовника отделяли миллионы километров и долгие годы, но те события находились гораздо ближе — в его голове. Иной раз Эсхекиаль просыпался голым по пояс, не помня, когда успел снять футболку. Он приучил себя надевать рубаху, что носил под кольчугой. Когда и это перестало помогать, принялся спать в доспехах. Но все равно порой просыпался обнаженным по пояс и трогал свои выступающие ребра, будто снова стоял на коленях с опущенной головой, высматривая в красной гальке хотя бы одну серую. Выступающие ребра возвращали его в прошлое — корабельная диета хорошо над этим постаралась.

С таким прошлым веселье редко захаживало к нему в гости. Угрюмый ты, смотри-ка. Анман не переставал упрекать его в мрачности. Мол, на его лице он никогда не видел улыбки. Дескать, он пугает пассажиров и создает напряженную атмосферу.

— Люди привыкли жить в постоянном страхе, от вашего кислого выражения дела никак не поправятся. Улыбайтесь. Пассажиры должны быть уверены, что у нас все под контролем.

— Фальшивая улыбка. Чистый обман.

— В этом-то и смысл, — пояснял Анман, словно ребенку. — Чем обманчивее улыбка, тем охотней в нее верят.

— Почему вы так решили?

— Опыт, господин Эсхекиаль. Уж поверьте тому, у кого улыбка — неотъемлемая часть профессии.

— Предпочитаю правду. Или молчание.

— Кому нужна ваша правда? Она же неприятная. Ложь не обременяет. Если вам трудно улыбаться, потренируйтесь у зеркала.

Видно, капитан уже запамятовал день, как он вытащил его из лужи крови. Спустя несколько мгновений он добавил бы туда свою. Эсхекиаль схватил за шкирку визжащего Анмана, сделавшего под себя. Капитан не с первого раза удержался на ногах. Храмовнику пришлось дать ему пару оплеух, чтобы тот пришел в чувство, прежде чем выкинуть его в рубку управления — выполнять свои непосредственные обязанности. Их спасение имело запах крови и испражнений. В тот момент капитану было совершенно плевать, какие гримасы строил на своем лице Эсхекиаль. Он мог прикинуться даже клоуном, Анман бы не заметил, испуганный, словно маленький ребенок. Он и ведет себя порой так же, не зря же его тянет к большим грудям, как молочного младенца. Надо было отдать его монстру.

В тот момент нейросеть была повреждена не так сильно, они смогли бы взлететь самостоятельно, а порядки на корабле он установил бы сам. Храмовник подарил власть не тому, и теперь ничего уже нельзя изменить. Быть может, стоит устранить его, но тогда придется делать что-то и с остальными. Связистами, инженерами, помощниками. Всеми, кто знал правду о Земле.

Приказ отдан, в глазах команды забрезжила надежда. Погаси он ее, бунта на корабле не избежать. Будет хуже. Как бы Эсхекиаль не сопротивлялся, прыжок состоится, хочет он того или нет.

Наверняка, Анман знал несколько десятков видов улыбок, и на своем круизном лайнере менял их каждый день. На «Гофоре-3» ему понадобилась только одна — пассажиры были рады любой и не требовали особого разнообразия. Жаль, что улыбка капитана не поможет остановить неизбежное.

— Помнишь, что