Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

Самарин посмотрел на меня с тем выражением, с каким учитель смотрит на способного, но горячего ученика.

— Тогда крестьяне в артелях надолго не задержатся. Зачем им менять свой труд, зачем подчиняться какому-то уставу, если они и без артелей привыкли работать? Они и сейчас работают, испокон веку. Дайте им волю без долга — и они просто разбегутся: сбросят барское ярмо и заживут по-старому, каждый на своей полосе. А это экономически невыгодно ни помещикам, ни государству. Реформа без долга — не реформа, а развал.

Он помолчал и добавил мягче:

— Свобода, Роман Сергеевич, должна быть такой, чтобы ее не бросили при первом же удобном случае. А долг — это тот самый якорь, который удерживает человека в новой жизни, пока он к ней не привыкнет. И да, вы забыли еще один важный момент в своей реформе — какие земли получат крестьяне уже в свою собственность? Сколько? С какими условиями? В тех бумагах, которыми занимаюсь я, это — краеугольный камень, который не дает реформе сдвинуться с места.

Я кивнул. Спорить было не о чем. Я не был согласен с каждым словом, но чувствовал, что в главном Самарин прав, и от этого становилось и досадно, и спокойно одновременно.

Он вернул мне черновик с пометками на полях, поднялся и протянул руку.

— Работайте. Насколько мне известно, вы собирались встретиться с Ее Высочеством?

Я кивнул. Тогда Юрий Федорович кликнул слугу и спросил — поднялась ли уже Великая княгиня. На что получил ответ, что та давно уже встала и ждет господина Винокурова к себе.

— Тогда ступайте к ней, — повернулся ко мне Самарин, — только не забудьте, о чем мы говорили.

Я пожал его сухую, крепкую ладонь, взял портфель и двинулся за слугой.

Работа, еще вчера казавшаяся законченной, снова разворачивалась передо мной — живая, требующая правок, не дающая успокоиться. И это, пожалуй, было к лучшему.

Глава 16

27 декабря 1859 года

Петербург. Михайловский дворец

Слуга вел меня знакомыми коридорами, и я старался держать шаг ровным, хотя внутри все было натянуто, как струна. Перед дверью кабинета он посторонился и тихо произнес:

— Ее Императорское Высочество ожидает.

Я шагнул в комнату. Елена Павловна сидела у окна, смотря на выпавший снег, и лицо ее было спокойным — ни тени неудовольствия, ни того холодного ожидания, которого я втайне опасался. В высокой прическе блестели заколки с мелкими каменьями, на плечах лежала шаль, а перед ней на столике стояла недопитая чашка чаю. Это спокойствие передалось и мне, и я поклонился уже без прежней скованности.

— Проходите, Роман Сергеевич, — она указала на стул напротив. — Я рада, что вы попросили о встрече сами. Это избавило меня от необходимости посылать за вами.

Я сел и поднял на нее глаза. Она смотрела на меня прямо, без улыбки, но и без гнева.

— Скажите мне, — произнесла она, и голос ее прозвучал ровно, — зачем вы поете крамольные песни?

Вопрос ударил неожиданно, хотя я и готовился к разговору. Я почувствовал, как кровь прилила к лицу, но заставил себя ответить не сразу, а сдержанно:

— Ваше Императорское Высочество, это не так. То, что вам доложили, происки клеветников и завистников. Я не пел ничего крамольного.

— Я так и полагала, — кивнула она. — И все же попрошу вас уточнить: для чего вы поете столь неоднозначные вещи? Мне о позавчерашнем вечере докладывали, но я хочу услышать от вас самого.

Она чуть подалась вперед.

— Напойте мне то, о чем говорят.

Я помедлил. Потом откашлялся и негромко, без музыки, но с тем выражением, какое подсказывала мне мелодия, запел. Голос в тишине кабинета звучал обнаженно, и оттого слова казались еще резче, чем под рояль. Я пел о старых, отживших законах, о чистом листе, о человеке, которому тесно в рамках, о том, как хочется не стоять, а лететь.

Когда я умолк, Елена Павловна несколько мгновений молчала, слегка покачивая головой, словно еще дослушивала последний звук.

— Что ж, — сказала она наконец. — Это слова молодости и горячности. В них есть чувство, а чувство в вашем возрасте — не порок. Но скажите мне прямо: это именно то, что вы чувствуете сейчас?

— Да, — ответил я. — Именно это.

Помолчав, подбирая слова, я продолжил:

— У меня есть ощущение, что я стою на пороге больших перемен. И когда они произойдут, Россия — и я вместе с ней — сможем лететь, а не стоять на месте. Как в этой песне.

Елена Павловна снова кивнула, но теперь ее взгляд стал задумчивым. Она взяла чашку, отпила, поставила обратно и лишь потом заговорила:

— Меня настораживает другое, Роман Сергеевич. Слишком уж быстро слухи о вашей песне разошлись по городу. Даже для столицы — быстро. Вы всего один раз встретились с государем, а против вас уже кто-то начал кампанию, чтобы очернить вас в глазах власти.

Она выдержала паузу и посмотрела на меня серьезно.

— Я не склонна верить в случайности. Подобное не возникает само собой. Похоже, кто-то сознательно раздувает эту историю. И я прошу вас быть осторожным. Это могут быть оппозиционные круги, которые хотят отрезать вам пути сотрудничества с государством и тем самым подтолкнуть к себе. Вам могут предложить примкнуть к социалистам или к тем, кто им близок. Не идите на этот контакт, Роман Сергеевич. Ни под каким предлогом.

— Ваше Императорское Высочество, — ответил я, встретив ее взгляд, — я понял. Обещаю: кто бы ко мне ни подошел и что бы мне ни предложили, я не стану иметь дела с теми, кто против государства.

Она еще с минуту смотрела на меня, потом чуть смягчилась и кивнула.

— Вот и славно. А теперь давайте поговорим о вашей работе. Я слышала, вы принесли черновик.

Я коротко, без лишних подробностей, доложил Елене Павловне о ходе работы: черновик написан, разбит на пять глав, в основе — схема выкупа через артели, при которых крестьяне отрабатывают свою долю трудом, а помещики получают доход не разом, а постепенно. Сказал, что утром показывал черновик Самарину, и тот указал на слабости, которые я намерен исправить в ближайшие дни.

Елена Павловна слушала, слегка кивая, и не перебивала. Когда я закончил, она сказала:

— Хорошо, что вы не принесли мне незрелый труд и