Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

не побоялись сначала выслушать критику. Это говорит о вас лучше иных рекомендаций. Продолжайте в том же духе. Земельный вопрос не оставляйте без ясности — на нем сломались люди куда опытнее вас.

— Я запомню, ваше высочество.

— Ступайте, Роман Сергеевич. И помните о том, о чем мы говорили.

Я поднялся, поклонился и вышел. В коридоре меня догнал тот же слуга и проводил до парадной. Уже на улице, вдохнув морозный воздух, я впервые за день почувствовал, как отпускает сжатая во мне пружина. Снег лежал ровно, извозчичьи сани скользили почти бесшумно, и город казался притихшим, будто прислушивался к самому себе.

Домой я добрался к середине дня. Настя встретила меня в прихожей, и по ее лицу я сразу понял: что-то произошло.

— Что случилось?

— Ничего страшного, — тут же поспешила она меня успокоить и быстро оглядела меня с ног до головы, словно проверяя, цел ли. — Тебе записка. Принесли, пока тебя не было.

Она протянула мне сложенный вдвое лист, запечатанный простым сургучом. Почерк на сгибе был незнакомый, но ровный, уверенный.

— Кто принес?

— Мальчишка. Сказал, велено передать в собственные руки. И убежал.

Я вскрыл записку прямо там, у вешалки, не сняв пальто. Бумага была дешевая, слегка ворсистая, чернила на ней расплылись в одном месте. Писал Федор Михайлович Достоевский — коротко, почти без церемоний: просил меня навестить его сегодня, если будет возможность. В конце стояла приписка, от которой у меня неприятно похолодело в затылке: «Дело не терпит отлагательства». Неужто с ним что-то произошло? Вот и повод мне отдать долг за его помощь в деле с Милашиным.

Я сунул записку в карман и посмотрел на Настю.

— Что там? — спросила она встревоженно.

— Федор Михайлович просит о встрече, — вздохнул я, надевая обратно перчатки. — Сейчас поеду.

— Ты даже не пообедал.

— Пообедаю позже.

Она хотела возразить, но промолчала, только сжала губы. Я видел, что она устала беспокоиться за меня, и оттого ее тревога казалась почти осязаемой — как натянутая между нами нить. Я коснулся ее руки и улыбнулся, стараясь, чтобы вышло спокойно.

— Все будет хорошо. Я скоро вернусь. Заодно подарок рождественский передам.

Через полчаса я уже поднимался по темной лестнице доходного дома, где жил Достоевский. Пахло сырой штукатуркой и чужим варевом, ступени скрипели под ногами, а на площадках было холодно, несмотря на печи. Дверь мне открыл сам хозяин — худой, с впалыми щеками и тем блестящим, лихорадочным взглядом, который я помнил по прошлой встрече.

— Роман Сергеевич, — он посторонился, пропуская меня в тесную переднюю. — Спасибо, что не заставили ждать. Проходите.

В комнате было накурено, на столе громоздились рукописи и разрозненные листы, на подоконнике стоял остывший стакан чаю. Достоевский усадил меня на старый стул с протертой обивкой, сам сел напротив и вдруг подался вперед, сцепив руки.

— Вы слишком неосторожны, — сказал он без предисловий, и голос его прозвучал резко, почти сердито.

— О чем вы?

— О вас, о ком же еще. О вашей песне. Я не был у Балакирева, но уже слышал ее пересказ трижды, и каждый раз — все дальше от того, что вы, полагаю, пели на самом деле. По городу идет слух, что вы — вольнодумец. И с каждым часом он ширится.

Он встал, прошелся по комнате, заложив руки за спину, и снова обернулся ко мне.

— Вчера о вас говорили вполголоса. Сегодня — громче. Завтра будут говорить в гостиных, где решают судьбы. Вы понимаете, что это значит?

— Понимаю, — кивнул я.

И вдруг с полной ясностью почувствовал: слова Елены Павловны были не пустым предостережением. Не женской мнительностью и не осторожностью царедворца. Она знала, о чем говорила. Слух, о котором она предупреждала утром, уже не крался следом — он бежал впереди меня.

Достоевский остановился у стола и, не глядя на меня, заговорил снова — тише, но оттого еще тревожнее:

— Есть и еще одно обстоятельство. Вами заинтересовался Чернышевский.

Я поднял голову. Это имя прозвучало неожиданно, хотя в глубине души я уже понимал, к чему он клонит.

— Николай Гаврилович сам — критик власти, возможно, вы слышали об этом. А теперь представьте: молодой дворянин, сын помещика, поет о том, что пора отринуть старые законы и начать с чистого листа. Для него вы — удачный приз. Таких, как вы, у него еще не было.

Он повернулся и посмотрел на меня в упор.

— Поймите, Роман Сергеевич, им мало своих. Им нужен человек из другого лагеря, которого можно вывести напоказ и сказать: смотрите, даже новое поколение помещиков согласно, что Россию нужно менять. Вы станете подтверждением их правоты, живым доказательством. А что будет с вами дальше — им, поверьте, безразлично.

— Вы говорите так, будто уже знаете, что они ко мне подступятся, — сказал я.

— А вы сомневаетесь? — Достоевский криво усмехнулся. — Сначала о вас заговорят как о вольнодумце. Потом найдутся люди, которые скажут, что только они вас понимают. Потом попросят о малом — поговорить, передать, подписать. А дальше вы уже не вырветесь. Из политической игры, Роман Сергеевич, не выходят по собственному желанию.

Он опустился на стул напротив и вдруг заговорил почти просительно, без прежней резкости:

— Остерегайтесь этого интереса. Кем бы вы ни были — поэтом, живописцем, изобретателем — для них вы прежде всего разменная монета. И разменяют вас, не поморщившись, как только представится случай.

В комнате повисла тишина. За окном темнело, и на стекле дрожали отблески уличных фонарей. Я молчал, переваривая его слова, и чувствовал, как они ложатся поверх утреннего предостережения Елены Павловны — точно вторым, более грубым швом. Тогда, в ее кабинете, я принял ее слова как мудрую осторожность. Теперь они обрели плоть: уже появился конкретный человек, а не просто образ, готовый вцепиться в слух и обратить его против меня, на пользу себе.

— Я благодарен вам, Федор Михайлович, — сказал я наконец и сам удивился, каким сухим вышел голос. — За то, что предупредили, не дожидаясь, пока я наделаю глупостей.

Достоевский только махнул рукой.

— Благодарить будете после, когда убережетесь. А пока — держитесь середины. Не подпускайте к себе ни тех, кто вас хвалит слишком громко, ни тех, кто готов вам все обещать. Опасны и те и другие.

Он поднялся, давая понять, что разговор окончен. Я тоже встал. В тесной прихожей