Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

Письмо было коротким, без лишних церемоний, но каждое слово в нем дышало той спокойной властностью, с какой Елена Павловна говорила накануне. Она не спрашивала, не приглашала — она направляла.

Княгиня писала, что ей известно о статье в «Современнике» и о том, как быстро расходятся слухи. Она полагала, что молчать больше нельзя. Одних заверений мало: слово против слова, а в таком споре толпа верит тому, кто говорит громче. Единственный способ опровергнуть нарастающую волну — ответить делом. Мне следовало написать песню, которая однозначно поддерживает власть и государство. Песню, в которой не останется ни одного двусмысленного слова, за которое можно было бы уцепиться. Чтобы у тех, кто называет меня оппозиционером, не осталось и тени шанса и дальше спекулировать на моем выступлении у Балакирева.

Дальше она сообщала, что дала отмашку проведению концерта патриотических песен. Концерт должен пройти на Новый год, и я в нем — со своими песнями. К этому сроку мне надлежало подготовить третью песню, помимо двух прежних.

Дочитав письмо, я опустил руку и сел. Потом снова поднял письмо к глазам и перечитал его. Смысл не изменился.

Я обхватил голову руками.

Меня загоняли в угол, из которого был только один выход, и его мне только что указали в письме. Написать патриотическую песню. Песню, которая разом снимет все вопросы. Песню, которая прозвучит на Новый год перед публикой, где каждое мое слово будут слушать уже не как музыку, а изучать «под микроскопом», ища нужные каждому трактовки. А я не знал, что им петь.

Все, что я помнил из прошлой жизни — я помнил в том звучании, в каком оно существовало там. А это был рок. Мне легко было воспроизвести его в голове: гитарный строй, тяжелый ритм, надрывный вокал, стена звука. И почти всё, что в этом стиле было по-настоящему сильно, было заточено под одно — под протест. Против власти, против старых устоев, против всего, что стоит поперек живого человека. Рок по самой своей природе не пел о верности престолу. Он пел о бунте. И родился как стиль протеста еще в советское время. Это уже позже он выплеснулся за рамки протеста и текста у новых исполнителей наполнились разнообразием, сохраняя в целом ритм и агрессивную природу.

Разных «бунтарских» песен я мог вспомнить не одну и не две. Но вот те, что можно назвать патриотическими… Тут был тупик. Безусловно, в будущем хватало таких песен, вот только я их не слушал, считая пропагандой. Да и не интересны они мне были. Написать же новую песню самому… не получится. Не поэт я и музыкант из меня аховый. Могу подобрать ноты к уже готовому произведению, но не создать его сам. Ведь пробовал раньше и только с помощью Славы Сокольцева смог подобрать мелодию к стихам своей сестры Людмилы. Но Славы рядом нет, да и стихи откуда-то брать надо. Куда ни кинь — всюду клин.

Я поднялся и прошелся по залу. За окном темнело, опять пошел снег, и город снова казался притихшим. Только теперь эта тишина не успокаивала, а давила.

Третья песня. Патриотическая. К Новому году.

Я остановился у окна и уперся лбом в холодное стекло. В висках стучало. Письмо лежало на столе, и мне не нужно было его перечитывать, чтобы помнить каждую строку.

Где взять слова, которые не будут ложью? Вот что мучило меня больше всего. Я не мог петь о том, во что не верил. Но я и не хотел петь о бунте — не потому, что боялся, а потому, что не считал это правдой о себе. Между этими двумя «не» и пролегала та узкая дорога, по которой мне предстояло пройти за несколько дней.

Я отошел от окна и снова сел за стол. Придвинул чистый лист, взял перо и долго смотрел на белую бумагу, прежде чем написать первое слово.

Потом отложил перо. В голову ничего не шло.

Глава 18

29 декабря 1859 года

Петербург. Михайловский дворец

Вчера никакой песни мне в голову так и не пришло. Хотя появилась иная идея, которую я решил обсудить с Великой княгиней. Но для начала — встретиться с Юрием Федоровичем и обсудить те правки, которые я внес после нашего прошлого разговора.

К Михайловскому дворцу я подходил с некой опаской, словно к логову дикого зверя, хотя и понимал, что ничего плохого мне здесь не сделают. Но все же события последних дней изрядно пошатнули мое душевное спокойствие.

Двор встретил меня тишиной и снегом. Слуга узнал меня, поклонился и повел знакомыми коридорами в тот кабинет, где работала редакционная комиссия. Юрий Федорович Самарин ждал меня у окна, заложив руки за спину. Он обернулся на звук шагов, кивнул коротко и указал на стул напротив себя. Записку с просьбой о встрече я передал ему еще час назад, потому и не удивился его поведению.

— Присаживайтесь, Роман Сергеевич. Покажете, что надумали.

Я сел, достал из папки листы и разложил перед ним. Самарин взял первый лист, пробежал его глазами, потом второй. Читал он быстро, но так, что было видно — не пропускает ни одной строки. Я смотрел, как его палец время от времени прижимает бумагу, будто не давая строке ускользнуть.

Наконец он поднял глаза.

— Артели вы поправили верно. Теперь о том, что вы назвали «продажей круп». Здесь вы написали, что крестьяне обязаны покупать хлеб у помещика по ставке, зафиксированной государством. Формулировка не годится.

Он постучал по листу тыльной стороной ладони.

— «Обязаны» — это не право, а петля. Если крестьянин обязан покупать у помещика и только у него, вы закрываете ему всякую возможность купить хлеб в другом месте. У соседа дешевле — нельзя. На ярмарке сходнее — нельзя. Он уже привязан к одному продавцу. А теперь представьте: у помещика хлеб кончился. Что делать крестьянину? Зимой, с пустым амбаром, с детьми? По вашей же букве он сидит и ждет, пока помещику привезут зерно, а сосед тем временем торгует.

Он откинулся в кресле.

— Пишите «имеют право». Крестьянин имеет право купить хлеб у помещика по фиксированной ставке. Но не обязан делать это именно у него. Тогда у него остается выбор, а помещик не становится единственным кормильцем, от которого тот зависит.

Я кивнул и записал поправку. Самарин наблюдал за моим