Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

— Зайдемте, — я кивнул на дверь. — На морозе об этом не говорят.

В прихожей он скинул пальто, запутавшись в рукавах от волнения, и повернулся ко мне.

— Ну, объяснитесь. Что за опала?

Я прошел в гостиную, он следом, все теребя шарф. Я сел, но ему не предложил, потому что он и сам опустился на край стула, будто в приемной.

— Опала не на вас, — начал я. — А на вашего брата-музыканта. То, что поется и играется у Балакирева, не остается в четырех стенах. Одна моя песня уже гуляет по Петербургу в пересказе Чернышевского. Меня теперь выставляют противником власти. А ведь я, Модест Петрович, никогда не рвался связывать себя с музыкой. Так, баловался. И противником власти себя не считаю и не считал. А теперь отмывайся.

Мусоргский всплеснул руками.

— Помилуйте! Да при чем тут я? При чем тут Милий Алексеевич? Мы ваших песен в журналы не носили. Мы сами о той статье только от людей слышали, волосы на голове дыбом встали.

— Вы не носили, — согласился я. — А среди гостей Балакирева есть те, кто с Чернышевским в дружбе. Иначе откуда ему было узнать о песне? Да еще так скоро? Пели-то ее при своих, а вышло, что при чужих. И к Балакиреву я пришел по вашей настоятельной просьбе.

Мусоргский побагровел, дернул шеей, будто воротник ему стал тесен.

— Да откуда мне было знать, что так все выйдет? И Милий Алексеевич собирает у себя тех, кто ему мил. Как бы я повлиял на его выбор? С чего на меня вы гневаетесь-то?

— Вот и выходит, — продолжил я, не обращая внимания на его претензию, — что в вашем кружке петь — все равно, что на площади. Потому и просил не пускать. Не обессудьте. Для меня музыка — отдушина, а из-за вас и вашего «кружка» это в тягость стало и проблемы принесло.

Он помолчал, покрутил в пальцах конец шарфа, потом вздохнул, будто выдохнул всю обиду разом.

— Ладно. Понял я вас. Противно, а понял.

— Так зачем пришли-то? — спросил я напрямик. — Вы ведь не только за разъяснением на крыльце мерзли.

Мусоргский оживился, подался вперед.

— Я ведь тоже приглашен на новогодний концерт! Мне доверили партию из оперы Глинки — «Жизнь за царя». Не смейтесь только. Я ее немного скорректировал, под ту манеру, что вы пишете. Чтоб, значит, не совсем по-казенному, а с живым нервом. Хотел, чтобы вы послушали, как вышло, и сказали — годно или нет.

Я покачал головой.

— Не до того мне, Модест Петрович. Мне самому новую песню придумывать теперь велено. К тому же концерту. А я не умею работать на заказ. Не умею — и все. Когда с меня ее требуют, то ступор находит. Ни одной строчки выдавить не могу. Так что — сами.

Он хотел что-то возразить, но я поднялся, давая понять, что разговор окончен.

— Если хотите помочь, вот вам заказ получше моего. Напишите пасквиль на Чернышевского. Или сатирические стихи. Да такие, чтобы Николай Гаврилович вышел в них дураком и трусом. Чтобы читатель смеялся, а не благоговел. Вот это была бы помощь. А партию вашу — как-нибудь в другой раз.

Мусоргский встал, посмотрел на меня долго, потом улыбнулся кривовато.

— Пасквиль, говорите… Это вы ловко. Только я не сатирик, Роман Сергеевич.

— А я не заказной сочинитель. Стало быть, мы оба в одинаковом положении. Прощайте, Модест Петрович. Не сердитесь за дверь.

Он поклонился, нахлобучил шапку и вышел в темноту, что-то бормоча себе под нос — не то про пасквиль, не то про холод.

Я проводил его взглядом и только тогда заметил, что в глубине прихожей стоит Настя. Взгляд у нее был встревоженный, брови сведены, руки сцепила на груди.

— Роман, я правильно сделала, что не пустила его? — спросила она тихо. — Он так шумел, я уж испугалась, что поссоришься с ним.

— Правильно, — сказал я и взял ее за руку. Рука была холодная, но пальцы послушно легли в мои. — Все ты правильно сделала. Не бойся. Иди к себе, я скоро.

Она кивнула, но с места не двинулась, все вглядывалась в мое лицо.

— Ты сам не свой, — сказала она.

— То от усталости. Отдохну, и буду как прежний. Ступай.

Я прошел в зал, не зажигая лампы, только от камина на полу лежал красноватый отсвет. Сел в кресло у окна. В голове все еще крутился прошедший разговор, Мусоргский с его «Жизнью за царя», Глинка, партия, концерт…

И вдруг меня будто толкнуло.

Я выпрямился.

Вот оно. Вот что мне исполнить. Мусоргский со своим Глинкой натолкнул меня на одну песню из будущего, которая вполне подойдет к концерту. Правда в одиночку я ее никак не исполню, а времени осталось совсем мало. Так, сначала надо записать строки, пока не забыл.

Я схватил со стола чистый лист, перо, чернильницу. Рука дрожала, и я поставил кляксу, но не до того было. Слова пошли сами, одно за другим, без натуги, без мучительного выбора — память работала на удивление хорошо. Я даже сам себе удивлялся, как мог забыть эту песню?

Я писал быстро, боясь, что снова строки уплывут в далекие дебри подсознания. Текст ложился на бумагу, и с каждой написанной строкой на душе становилось легче. Пусть я не буду воспевать государя, но и менее патриотической песня от этого не станет. А кто начнет морщиться — так и пусть их. Такие всегда во все времена имеются.

Дописав, я перечел раз, другой. Потом вскочил, сунул лист за пазуху, накинул шинель и, не окликнув никого, выбежал из дома.

К Венявскому. Немедля. Труппа теперь под началом Генрика — надо, чтобы песню успели разобрать и отрепетировать до концерта. Времени — в обрез, но зато впервые за все эти дни я знал, что делать.

Дома я Генрика не застал. Слуга сказал, что Венявский ушел еще с утра готовиться к выступлению в Дворянском Собрании. Оно как раз сегодня вечером пройдет, да и завтра скрипач занят неимоверно. И при этом на концерте он тоже будет присутствовать. Да уж, такого понятия как «новогодний корпоратив» нет, а его суть уже существует. Вон, солиста императорского двора многие состоятельные дворяне решили нанять, чтобы он им сыграл перед праздником.