Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

У подъезда Дворянского собрания горели фонари, и от них по снегу текли желтые лужи света. Швейцар меня не узнал — или сделал вид, что не узнал, и заступил дорогу:

— Не велено никого пускать, там господин Венявский репетируют. Просили не беспокоить.

— Я к нему и есть, — сказал я и шагнул в дверь, не дожидаясь, пока служащий будет размышлять — доложить обо мне или нет.

В зале было полутемно. Свет падал только на эстраду, где у рояля стоял Генрик — без сюртука, в одном жилете, с засученными до локтей рукавами и без своей привычной скрипки. Он не играл, а прислушивался: настройщик, устроившись сбоку, гонял одну и ту же ноту, и Генрик морщился, как от зубной боли.

— Выше, — сказал он настройщику. — Нет. Теперь ниже. Вот. Оставьте так.

Заметив меня, он кивнул и спустился с эстрады.

— Роман Сергеевич. Какими судьбами? Признаться, не ожидал вас здесь увидеть. Прошу говорить скорее, а то сами видите — занят-с. Через пару часов уже выступать, а инструмент не настроен.

— Я ненадолго, — сказал я, оглядываясь. — Мне нужна труппа. Они не с вами?

Венявский вытер руки платком, оглядел меня с головы до ног, задержался взглядом на том месте, где из-за пазухи торчал угол листа.

— Труппа не со мной, — покачал он головой. — Люди у себя, по съемным квартирам. Я их отпустил новогоднего вечера. Там уже с ними буду выступать. Да и как мне известно — вы тоже. Хотите порепетировать? Ходят слухи, что вы хотите подготовить сюрприз?

Я кивнул, не вдаваясь в подробности.

— Да, репетиция необходима. Так значит, я их могу найти на квартирах?

— Все так, — ответил Венявский. — Но вынужден вас предупредить, сюда их привести не получится — зал до вечера занят, и после меня тут распорядитель с оркестром Общества. Где репетировать — решайте сами.

Он сказал это так, будто между прочим, но я понял: он мне не помощник в этом деле, у него своя программа, свои ноты, свой настройщик, и лезть к нему с моей горячкой сейчас — значит портить отношения.

— Не буду мешать, — попрощался я и немедля покинул зал.

У самой двери Генрик меня окликнул:

— Роман Сергеевич.

Я обернулся.

— Если вы опять сочинили что-нибудь такое, от чего у меня седина пойдет, — он усмехнулся, — то хоть дайте мне первому прочесть. Раньше Чернышевского.

Вот… язва! Махнув на прощание рукой, я не ответил и вышел в мороз.

Меблированные комнаты, где расположились члены труппы, пахли карболкой и чужим табаком. Коридорный долго не мог понять, кого мне надо, потом поскреб затылок и повел меня на второй этаж.

Дверь открыл Тишков — в расстегнутой рубахе, со смычком в руке, точно только что отнял его от струн. Увидев меня, он не удивился, а как-то ехидно сощурился.

— Никак барин соскучился по своим музыкантам.

— Мне не до ваших колкостей, Григорий Лукьянович, — поморщился я. — Нужно репетировать новую песню.

— О концерте-то мы знаем, — он посторонился, пропуская меня. В комнате было тесно: контрабас стоял в углу, на столе — табак, стакан с остывшим чаем, раскрытые ноты. — Мы уж думали, вы про нас забыли. А только где репетировать? Тут и двоим не развернуться, не то что оркестру.

Я оглядел комнату. Он был прав: потолок низкий, от стены до стены — четыре шага, звук упрется в обои, как в подушку.

— Найдем, — уверенно ответил я, перебирая в голове, куда нам можно податься.

Тишков отложил смычок, скрестил руки на груди.

— А что за песня-то? — он склонил голову набок. — Опять что-нибудь такое, от чего уши закладывает?

Я кивнул, не отрицая.

— Опять.

Тишков хмыкнул. Было видно, что настроение у музыканта хорошее, а колкости — так характер такой. Видимо его жизнь в столице складывается вполне устраивающим его образом.

— Тогда без Ульяна Игоревича не обойтись.

— Знаю. Собирайте труппу, Григорий Лукьянович, и скажите, чтобы инструменты взяли все.

Тишков накинул сюртук, сунул ноги в сапоги, оглянулся на меня уже с порога.

— А куда ехать-то потом?

По большому счету я не знал, где можно арендовать зал для репетиций. Но я посчитал, что раз уж Ее Высочество меня во все это втянула, то пусть тогда и «отдувается».

— К Великой княгине Елене Павловне, — сказал я.

Тишков замер с шапкой в руке.

— К великой княгине? — переспросил он. — Репетировать?

— Она навязала мне эту песню. Пусть и зал предоставит.

Тишков покачал головой, но спорить не стал.

— Если что, вся ответственность на вас, — предупредил он меня.

— Как обычно, — криво усмехнулся я в ответ.

Через час мы стояли у подъезда Михайловского дворца — я, Тишков, Бродников с контрабасом на плече, Завадский со своими барабанными палками и остальные члены труппы, мнущиеся от столь скорого сбора и робеющие при виде великокняжеского дворца. Да, они выступали раньше у того же Константина Николаевича, но там все было уговорено заранее, а тут — мы как снег на голову к Елене Павловне свалимся.

Мороз к вечеру окреп, все топали и дышали паром, а я смотрел на освещенные окна второго этажа и думал: сейчас меня либо впустят, либо вышлют вон, и тогда песню придется репетировать на морозе.

Лакей, открыв дверь, попятился при виде целой оравы с инструментами.

— Доложите ее высочеству, — сказал я. — Винокуров с труппой. По делу о новогодней песне.

Он исчез, и я услышал, как в глубине дворца зашуршали шаги. Ждать пришлось долго. Бродников переминался с ноги на ногу, старик Завадский дышал в кулак, Тишков стоял, откинув голову, и рассматривал лепнину на потолке с видом человека, которого уже ничем не удивишь.

Наконец нас провели. Елена Павловна ждала в малой гостиной — не в той, где принимала меня утром, а в другой, поменьше, с камином и клавесином у стены. Она сидела в кресле, прямая, и смотрела на нас с таким выражением, с каким смотрят на людей, вломившихся в дом без спроса, но по неотложному делу.

— Роман Сергеевич, — сказала она. — Я велела вам сочинить песню, а не привезти сюда весь ваш оркестр.

— Оркестр без зала —