Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

Она удивленно подняла бровь. Видимо никто с ней раньше так не разговаривал. Но я не просто так выбрал подобный тон. Этим я хотел показать «клыки». Я готов работать над делом государственной важности, которое она мне поручила, но быть одним из ее безмолвных лакеев, выполняющих любой каприз, я не нанимался.

— И вы полагаете, я для этого держу дворец? — спустя несколько секунд все же среагировала она на мои слова.

— Я полагаю, — сказал я, — что вам выгоднее дать нам зал на одну ночь, чем услышать на концерте то, что не отрепетировано.

Она помолчала, разглядывая меня, потом перевела взгляд на труппу, задержалась на Завадском, на Бродникове, на Тишкове, который отвесил ей неожиданно изящный поклон.

— Хорошо, — ровным голосом ответила она. — Вам дадут зал. Но прежде я хочу услышать, что вы сочинили.

Я пожал плечами.

— Прочитать — пожалуйста. Но сразу хочу предупредить: или я исполню то, что мы сейчас будем репетировать, или новой песни не будет вовсе. Творчество не приемлет меча над головой.

Она чуть подалась вперед, и на лице ее мелькнули нотки гнева.

— Вы позволяете себе слишком много, Роман Сергеевич, — процедила она тихо.

— Ваше высочество, — не собирался я отступать, хотя по спине и прошелся холодок, — нам еще повезло, что я вообще что-то сочинил. Из-под палки я песен не придумываю. Так что выбор за вами: зал — и завтра будет новая песня. Или я прямо сейчас сожгу этот лист, и на концерте сюрприз будет выражен в моем молчании.

В гостиной сделалось тихо. Где-то за стеной потрескивал камин. Члены труппы за моей спиной, кажется, перестали дышать.

Елена Павловна откинулась в кресле, и вдруг уголки ее губ дрогнули — не то усмешка, не то раздражение, не то признание того, что этот ход был ей по-своему любопытен.

— Хорошо, — спустя минуту тишины «сдалась» она. — Пойдемте в зал.

30 декабря 1859 года

Петербург. Редакция журнала «Отечественные записки»

Редакция помещалась на втором этаже, над типографией. Пахло краской, сырой бумагой и табаком, который, кажется, въелся в стены еще в прошлое царствование. Лестница скрипела под ногами, как половица в старом доме, и я, поднимаясь, невольно считал ступени.

Меня провели в кабинет Краевского. Андрей Александрович сидел за столом, заваленным корректурными листами, и, прищурившись, правил что-то карандашом. При моем появлении он поднял голову, снял очки и указал мне на стул.

— Винокуров, стало быть, — сказал он, оглядывая меня с тем особым прищуром, каким смотрят на человека, о котором уже составили мнение. — Роман Сергеевич. Наслышан. Мне передали просьбу поговорить с вами и на основе нашей беседы составить статью. Прошу садиться. Разговор, предупреждаю, будет не светский. Вопросы я буду задавать не только те, что интересны вам, но и свои собственные. И ответы я украшать не буду.

Я сел. Стул был жесткий, с прямой спинкой, как в приемной у лекаря.

— Я здесь по делу, Андрей Александрович, — ответил я. — Мне тоже украшательства ни к чему.

Краевский хмыкнул и пододвинул к себе чистый лист, взял наизготовку карандаш.

— Тогда начнем, нечего время терять попусту. Итак, для разминки: ваша песня. Та самая, о которой шепчутся в столице. Что вы на самом деле пели у Балакирева? Не в пересказе господина Чернышевского, а как было. Или он подал весть правильно?

Я помедлил. В кабинете было жарко, окно запотело, и по стеклу медленно ползла капля.

— Это песня о взрослении и поиске нового пути, — сказал я. — О том, что в какой-то момент человек озирается по сторонам и понимает — под навязанным давлением близких людей и общества он потерял себя, свой собственный путь. От чего ему тяжко и хочется сбросить эти «оковы».

— Но разве эта метафора «сбросить оковы» — не призыв против существующего порядка? — Краевский поднял бровь.

— Смотря какой порядок иметь в виду. Если порядок — это бездумное следование тому, что сказали родители, подчинение тому, как они видят будущее своих отпрысков — то да, против. Если порядок — это закон, по которому живем мы все, то ничего подобного в песне не было. И та же строчка «для чего мы напридумали законов» — она про негласные и неписаные на бумаге правила. Когда нужно гнуть спину перед глубоко противным тебе человеком только ради того, чтобы добиться его расположения, и он помог в каком-то деле. Про те «законы» поведения, что приняты в обществе. Да взять хотя бы порицание браков между дворянином и простолюдинкой. Или наоборот. Оба являются свободными людьми, нет такого закона в нашем государстве, запрещавшим бы брак между ними. Но это порицается в обществе! И родители вынуждены изгонять своих детей из семьи, из рода — просто за то, что они влюбились не в человека из «их круга»!

Пока я говорил, Краевский писал — быстро, не поднимая головы.

— Хорошо. А теперь скажите прямо: вы считаете себя противником власти?

— Нет, — покачал я головой. — Я считаю себя человеком, который хочет, чтобы власть не боялась собственного народа. Страх рождает глупые приказы и ограничения, эти приказы рождают недовольство, недовольство рождает протест и песни, а уж всем этим очень любят пользоваться нечистые на руку люди, только и думающие о смене власти. И прикрываются они при этом самыми благими пожеланиями. Как, к примеру, господин Чернышевский.

Краевский усмехнулся уголком рта.

— И что же господин Чернышевский? Вы полагаете, он намеренно извратил ваши слова?

— Он не назвал моего имени, когда писал свою статью, но дал множество намеков на меня. Взял чужую песню, вырвал из нее то, что подходило ему, и приставил к своему делу. Если бы он верил, что нам по пути, он бы указал, чья песня и где она звучала, не боясь, что я опровергну это. А так — извращение какое-то сделал, кадавра прямо, что легко разбивается, если услышать весь текст полностью. Это — трусость, прикрытая высоким слогом, ради собственных целей.

— Резко, — заметил Краевский. — Это пойдет в печать, вы понимаете?

— Понимаю. За тем и пришел.

Мужчина откинулся на спинку стула, повертел перо в пальцах. Взгляд его