Сын помещика 14 - Никита Васильевич Семин

ее, как того хотят социалисты, или ограничивать, фактически лишая реального влияния, как требуют либералы. А господин Чернышевский покушается именно на власть государя — и прячет это за разговорами о народе.

Я перевел дух и заговорил тверже:

— Второй необходимый вопрос — что на самом деле было в моей песне. И тут я разберу его статью по строкам. Он выдернул из песни то, что ложилось в его мысль, а остальное выбросил. Я пел о молодости, о том, что человеку тесно в старых рамках. А он подал это как призыв рушить государство. Пусть читатель сам сравнит — я приведу слова целиком, а не обрезками.

— Третий вопрос, — я помолчал, собираясь с духом, — самое для меня важное. Я не давал Чернышевскому права говорить от моего имени. Он, скажете, и не называет его в статье. Верно. Не называет. И от этого еще хуже.

Елена Павловна чуть приподняла бровь, и я пояснил:

— Если бы он назвал меня, я мог бы ответить ему в открытую, как равный — равному. А он не называет. Он бьет в тень, и тень не может ответить. Тать на большой дороге хоть лица не прячет, а этот нападает из-за угла, стараясь укрыться от правосудия. И намеренно не называет имен, чтобы его нельзя было привлечь ни к ответу, ни к суду. Это не полемика, Ваше Императорское Высочество. Это прием. Подлый прием на поле журналистики. И я хочу подсветить этот момент, чтобы к таким «журналистам» изменилось отношение. Что они — не «глас народа», как сами себя величают, а трусы, спекулирующие на народных бедах, но не готовые даже вслух произнести имен, из страха получить достойный ответ. А разве может трус продвигать собственный мысли? На него надави — он и сдуется. И кто тогда на самом деле стоит за Чернышевским? Я бы в разговоре с редактором обязательно задал в ответ такой вопрос и оставил искать читателя ответ самостоятельно. Пусть сам Николай Гаврилович оправдывается, а не я.

Я замолчал. В комнате было тихо, только дрова в камине постреливали углями.

Елена Павловна долго смотрела на меня, и я не мог прочесть, что в этом взгляде. Потом она перевела глаза на огонь и негромко произнесла:

— Вы требуете, чтобы я разрешила вам вместо песни дать этот «разговор», которого до вас не существовало, и в этом «разговоре» назвать одного из самых читаемых публицистов России татем и трусом.

— Я не требую, — сказал я. — Я прошу. Ведь одной песней на Новый год газету не переспоришь. А беседой — можно. И да, я готов бросить Чернышевскому «перчатку», образно выражаясь. Мне совсем не по нраву, что он пытается сделать из моего имени протестное знамя, не спрашивая на то моего дозволения.

Княгиня усмехнулась — одними уголками губ, но это была усмешка, а не насмешка.

— Вы дерзки, Роман Сергеевич.

— Простите, Ваше Императорское Высочество.

— Не просите прощения за то, что собираетесь сделать намеренно, — отрезала она. — Дерзость в вашем положении не порок. Глупость — вот порок. А в вашем замысле, при всей его новизне, я глупости не вижу.

Она поднялась, подошла к камину и встала к огню спиной, глядя на меня сверху вниз.

— Но у беседы с редактором есть одно свойство, о котором вы не подумали. Газета напечатает ваш разговор так, как сочтет нужным. Вы дадите им слова, а они их сократят, переставят, снабдят своим заголовком. И выйдет вторая статья, подобная статье Чернышевского — только подписанная не им, а вами.

— Поэтому беседу надо печатать с моей правкой, — ответил я. — Чтобы я видел текст до выхода и без моей подписи он не шел в печать. Иначе я ничего не дам.

Елена Павловна помолчала, потом медленно кивнула.

— Хорошо. Я подумаю, с кем из редакторов вас свести. Есть в Петербурге люди, которые не откажут мне в такой малости, как честно напечатанный разговор, и при том — имеют репутацию «независимых». Но создание вами песни это не отменяет. Она уже вписана в предстоящий концерт, как сюрприз. Потому помните: песня к Новому году должна быть.

— Вы выкручиваете мне руки, — хмуро заметил я. — Я говорил о том Николаю Карловичу, и уж простите, скажу и вам — я не могу писать по приказу. Совсем. Никак.

Она отошла от камина и снова села, подобрав подол платья.

— Вот как? — вскинула бровь Елена Павловна. — И не боитесь мне такое говорить?

— Я честен с вами.

— Вы уж постарайтесь, — в глазах Елены Павловны мелькнули темные огоньки. — Если не хотите подставить меня и себя заодно. Желаю вашей музе… вдохновения.

На том Великая княгиня дала понять, что аудиенция окончена.

Уходил я в смешанных чувствах. Вроде как и добро на «интервью», которое пришло мне на ум, получено. На мой взгляд, это будет гораздо эффективнее, чем новая патриотическая песня. С другой стороны — на меня походя навесили «долг» в виде создания той самой песни. И снимать его не собираются. Вот это последнее обстоятельство бесило неимоверно. Не ожидал я такой подставы от Елены Павловны. Не ожидал…

Глава 19

29 — 30 декабря 1859 года

Петербург. Дом, где живет Роман

Возвращался я, когда обед давно уже прошел. Снег под ногами не скрипел, а глухо похрустывал, и от каждого шага в голове отдавалось одно и то же: песня, песня, песня. Словно мне ее в подошвы вбили.

У крыльца, едва я взялся за перила, послышался голос — знакомый, но сейчас отчего-то взвинченный:

— Роман Сергеевич! Да что же это делается! Меня ваши девицы второй раз с порога гонят, как татя какого!

Мусоргский стоял на нижней ступени, без шапки, хотя мороз был крепкий. Пальто расстегнуто, шарф съехал набок, изо рта — пар. Видно, что прождал давно и продрог, но больше холода его разбирала обида. Я мысленно вздохнул. Все же добрался до меня парень.

— Модест Петрович, — сказал я, поднимаясь. — Не кипятитесь. Вас не пускали по моей просьбе.

Он открыл рот, закрыл, нахмурился.

— То есть как — по вашей? Вы же меня всегда принимали. Я к вам с делом, не с пустым визитом. А они — «вам нельзя, без Романа не пустим», и дверь перед носом. Я уж