Млечный Путь, 21 век, номер 3(56), 2026 - Наталья Бахтина

обычно я наблюдал всего лишь день, из которого она почти никогда не разговаривала со мной. Она шла, она была красива в своей молодости, в своей естественности, я не отрываясь, почти зачарованно смотрел на нее под аккомпанемент возвышенного голоса, пил пиво и думал о том, что она так медленно идет, что рискует опоздать на службу.

На мгновение мне захотелось пойти за ней, пойти с ней рядом, взять ее за руку, купить себе ошейник... Но проклятая записка попалась мне на глаза и привела в чувства, благодаря которым я решил не покидать свой дом.

«Ничего себе дом!» – поймал я себя на мысли, отпивая божественный нектар, который, к слову сказать, оказался довольно сносным и даже к вкусу кружки я уже привык, и тут услышал, что пение затихло, а на улице не осталось никого. Тишина. Удивительная тишина, почти зловещая, проникающая повсюду и заполняющая собою все!.. На всякий случай я решил запереть и ставни.

Какое-то время посидел в тишине, вслушиваясь в ее густой, но в то же время легкий звук присутствия... Как вдруг раздался стук в дверь!

Стук в деревянную дверь, пронизывающий тишину в одиночестве, вечером, в незнакомом месте где-то в глуши, надо сказать, производит впечатление. И впечатление весьма пугающее!

Я притаился.

Стук раздался снова, уверенно и настойчиво, что пугало в два раза больше.

Я подошел к двери и осведомился о пришедшем.

– Это София. Я пришла узнать о вашем отсутствии на службе. Все ли у вас хорошо?

«Как-то странно звучит», – подумал я, а сам ответил:

– Все в порядке. Я просто решил остаться дома.

«Дома!» – Опять это слово.

– Но мы ждали вас. Сегодня очень важная служба, на которой мы отводим особенное место для чествования гостей на нашей земле.

– Это большая честь. Но я неважно себя чувствую, – начал было отвираться я, как вдруг понял, что говорю как пьяный.

«Чествование – ну и слово! И что у них за пиво, что я так говорю? А ведь я выпил-то всего четыре кружки. Хотя, возможно, они литровые. Как же от нее отвязаться?»

– Вы можете впустить меня? – не отступала София, – Нам нужно обговорить завтрашние дела относительно вашего исследования.

Я помолчал. Потом сообразил, что она ждет. Затем вспомнил, что я пьяный и наскоро предложил:

– Давайте оставим дела на завтра и тогда же все обсудим?

Теперь притихла София. Но ненадолго:

– Хорошо. Но мне нужно проверить и убедиться, что в вашей гостевой достаточное количество дров, а вы осведомлены о технике безопасности при растопке печи. Ночи у нас еще достаточно прохладные. Вы умеете обращаться с русской печью?

«Да что же сделать, чтоб она ушла? Меньше всего мне бы хотелось сейчас разговаривать с ней о дровах, печи, и чтобы она увидела меня в таком состоянии в первый же день прибытия. А спичек, кажется, действительно нет».

И я чуть было не отворил дверь, но тут подумал о записке и о том, что она как-то уж слишком настойчиво, а также под разными предлогами пытается войти. И решил не отпирать, сообщив:

– Спасибо, но мне ничего не нужно. Я очень устал с дороги и хочу пораньше лечь. Давайте обсудим все вопросы завтра, если вы не против?

Язык предательски запинался. За дверью воцарилось молчание.

Опять эта зловещая тишина, – расстроился я. На мгновение мне показалось, что за дверью уже никого нет, и я с облегчением подумал о пиве... как тут услышал звук ключа, проникающего в замочную скважину. Я повернул ручку замка по диагонали, чтобы ключ нельзя было вставить, и замер, прислушиваясь к происходящему по ту сторону двери.

Опять все притихло.

Неожиданно раздался удар в дверь. И голос Софии приобрел нехорошие интонации:

– Тебе лучше впустить меня!

Я и до этого не собирался впускать ее, а теперь уж подавно!

Стуки раздавались все громче, а вопли Софии яростнее! Я принялся искать какое-нибудь оружие на случай, если она ворвется, но ничего, кроме полена, не нашел.

На дверь обрушились не только стуки, но царапание, отчего становилось особенно жутко, потом они переместились на ставни, затем – на крышу. Стуки, вопли, вой, царапание:

– Впусти меня, впусти!..

ЕВГЕНИЯ

Я проснулся на рассвете. Прийти в себя было непросто. Осознать происходившее – тем более. Я не стал делать ни того, ни другого, а пошел посмотреть на дверь. Никаких следов взлома и царапин. Все вокруг чинно, тихо и благообразно.

Приняв душ и приведя себя в порядок, я наведался к поклоннице Сартра в надежде убедиться, что с ней все в порядке, а главное, узнать, не слышала ли она вчера ночью шума, криков и попыток взлома.

Людмила вышла сонная, бледная, заверила, что ничего такого не слышала и закрыла дверь.

Что делают в подобной ситуации? Разыскивают Софию с расспросами о том, не прыгала ли она вчера ночью по крыше, царапая и портя интерьер “Гостиного дома?”

К счастью, решение само постучалось в двери. Как ни странно, но с рассветом это событие меня не потревожило.

На пороге стояла девушка, лет восемнадцати, с корзинкой в руках.

– Егиния, – представилась она и радушно улыбнулась.

– Евгения? – переспросил я и понял, что напрасно это сделал.

Девушка смущенно улыбнулась и виновато кивнула головой.

Я почувствовал себя неловко, предложив ей войти.

Евгения отказалась от приглашения, отдала мне корзинку и объявила, что теперь по вопросам «Гостиного дома» можно обращаться к ней, что София уехала и что работа с архивами откладывается до ее приезда, то есть на два дня, до первого мая.

«Очень милая девушка», – подумал я, и мысль об отсутствии Софии невероятным образом облегчила мне душу.

В корзинке оказался свежий, хрустящий багет, мягкое масло, насыщенный вкусом твердый сыр, баночка свежего молока, два вареных яйца, растворимый, но очень вкусный кофе, а также букетик цветов и набор свечей, от которых пахло медом, – словом все, что необходимо для вкусного и чрезвычайно приятного завтрака. Я был совершенно очарован. Два дня нужно было чем-то заниматься, но теперь я точно знал чем – Евгенией.

Эта прекрасная, открытая девушка с необыкновенно чистыми, почти наивными глазами с удовольствием показала мне окрестности, рассказывая о местных традициях и поверьях, в том числе о плетеных косичкой украшениях на шею. Я спросил о фигуре над входом в церковь и круге, вырезанном на дверях.

– Это образ отступника, который не может