Падение Левиафана. Часть 3 - Денис Старый

Турок гнали их до самых окраин, расстреливая в спины с крыш. Белград был усеян телами в фесках.

К полудню бой стих. Стоял тяжелый запах сгоревшего пороха, крови и пыли. Корней Чеботарь, вытирая саблю пучком соломы, подошел к Милошу, который сидел на лафете остывающей карронады и тяжело дышал.

— Ну что, брат серб, — устало, но с гордостью усмехнулся русский командир. — Выбили мы их. Город наш. И не придут они в ближайшие даже дни. Слишком мы их… Мертвяков нужно обобрать до липки и всех сжечь. Иначе хвори будут.

Милош поднял голову, вытер перепачканное пороховой гарью лицо и кивнул на горы турецких тел, устилающих улицу:

— Выбили, Корней. Теперь они трижды подумают, прежде чем снова сунуться в Белград.

— Скоро еще и на разговор вызовут. А мы укрепимся так, что больше они и не прорвутся. И начинаем «охоту» на турок. Нельзя только в осаде сидеть, — сказал русский полковник, Корней Чеботарь.

Глава 16

Петербург

8 ноября 1726 года.

— Начнем! — рявкнул я, с размаху распахивая тяжелые дубовые двери и словно ураган врываясь в зал заседаний Государственного совета.

Что-то у меня не оставляет рабочий настрой. С 7 ноября, на День Революции, появилось острое желание работать, не отпускает. Конечно, и революции не было, еще не случилось, а в этом мире может ее и не будет, и дата слишком условная, не совсем соответствовала бы современному «новому стилю». Но все же…

Как такового заседания всего Государственного Совета и не планировалось. Вопрос на повестке стоял только один, но критически важный, определяющий будущее империи. Я собирался выслушать все мнения по поводу первых итогов масштабной военной реформы. Окинув взглядом замерших вельмож, я сбросил плащ на руки подбежавшему секретарю.

— Господин глава Тайной канцелярии, первое слово вам! — произнес я, но краем глаза уловил, как нервно заерзал на своем стуле министр военных дел Петр Петрович Ласси. Я усмехнулся: — Хорошо, Петр Петрович, говорите вы, раз уж вам так не терпится вступить в бой.

Прославленный фельдмаршал явно опешил и несколько растерялся, особенно под колючими, не совсем дружественными взглядами других собравшихся чиновников. Возможно, мой внешний вид и резкость тона были таковы, что они уже привычно сжались в ожидании очередного приступа монаршего гнева. Они ждали, что совещание пройдет на привычно высоких тонах, с битьем тростью по столу. И обвиняли, скорее всего, прямо сейчас именно Ласси.

Зря. Настроение у меня на самом деле было просто великолепным, поистине триумфальным.

Ведь нам удалось невероятное: мы завели часть русского Балтийского флота на зимовку в Кронштадт и Петербург! И по этому поводу я просто физически не мог пребывать в дурном расположении духа. Это была не просто навигация, это была целая, беспрецедентная по дерзости военная операция по борьбе со стихией.

Бой, сражение с самым принципиальным противником, с тем, с кем договориться никогда не выйдет, как ни старайся. Который зачастую, особенно тут, в Петербурге, проводит неожиданные маневры… С природой.

Приходилось буквально растапливать лед кострами на плотах, с треском проламывать его тяжестью корпусов. В некоторых местах матросы и офицеры, матерясь на морозе, рубили торосы пешнями и ломами, прорубая фарватер. И это настоящее счастье, что, хоть с дюжину человек и окунулись с головой в ледяную черную прорубь, у нас не было ни одного погибшего! А все те смельчаки, кто получил подобное «неудобство» и жестоко продрог, на данный момент в тепле и уюте находились в императорской клинике.

Да, это было еще одно событие, которое не могло не вселять в меня, с одной стороны, колоссальную гордость за всё то, что я делаю, а с другой — твердую надежду, что это дело продолжится и что мы идем верным путем. На днях в Петербурге была торжественно открыта первая настоящая клиника.

Почему-то само слово «больница» никак не приживалось среди людей нынешнего времени. Как мне недавно объясняла Евдокия, моя бывшая жена, которая теперь, к моему изумлению, с головой ушла в работу и курирует эту клинику (точнее, железной рукой решает кадровые вопросы, муштруя младший медицинский персонал и создавая с нуля акушерское отделение), слово «боль» или «болеть» суеверный народ просто избегал. Боялись навлечь на себя эти самые хвори, стоит только произнести их вслух.

А вот «клиника» — слово заморское, нейтральное. Сейчас в обществе вообще модно называть всё, что угодно, иноземными терминами, так что название прижилось как влитое.

Но, увы, не только радости наполняли мои дни. Накануне случилось то, от чего у меня едва не остановилось сердце.

Серьезное недомогание поразило моего крохотного сына. Состояние было таким тяжелым, что весь дворец всполошился: все шептались, что младенец, как это уже бывало не раз с детьми настоящего Петра Великого до моего появления в этом времени, непременно умрет. Паника достигла таких масштабов, что даже патриарх бросил все свои государственные и церковные дела и спешно прибыл во дворец, чтобы иметь возможность лично провести необходимые обряды отхода души.

В тот момент я готов был разорвать его, да и всех этих причитающих кликуш, на мелкие клочья!

А всё оказалось до яростного зубовного скрежета, до появления моего Гнева банально. Кормилица, деревенская дура, дорвавшись до дворцовых харчей, сожрала что-то не то. Набила брюхо жирным мясом и какими-то экзотическими заморскими фруктами. Вот у ребенка и случилось сильнейшее обострение.

Во-первых, вылезла жуткая аллергия — сыпь покрыла практически всё крохотное тельце, начала слезать и шелушиться кожа. А во-вторых, у него так страшно скрутило живот, что обычно рассудительный младенец (который плакал, только если ему действительно было что-то нужно) мой сын заливался горькими, надрывными слезами, не успокаиваясь больше суток.

Я был в таком бешенстве, что лично, не доверив это палачам, выпорол эту визжащую кормилицу.

А потом, когда Маша немного отошла от шока и успокоилась чуть раньше меня, она едва уговорила меня прямо здесь и сейчас не вздернуть на дыбу и проучить двух молодых лекарей. Тех самых балбесов, которые головой отвечали за правильное питание кормилицы и должны были безотлучно находиться при ней.

А они, видите ли, пошли на лекции! В русскую столицу на зиму прибыл поработать в нашем университете и в Академии наук не кто иной, как именитый английский врач Ричард Мид. Тот самый Мид, который лечит Исаака Ньютона, самого английского короля, и по праву считается одним из самых блестящих и дорогих врачей во всей Европе. Все студеозусы, и не только медики,