Падение Левиафана. Часть 3 - Денис Старый

— Однако, — возвысил голос Скорняков, перекрывая шепотки, — расчеты показывают следующее. Уже через год после того, как эти сорок четыре тысячи бывших солдат осядут на местах и начнут обрабатывать землю, которой — слава Господу Богу и нашему императору! — в России прибавилось изрядно и больше не стоит изыскивать, где отрезать хорошие пахоты, они начнут окупать себя. Через пять лет те, кого мы сейчас с такими колоссальными затратами отправляем в запас, начнут приносить существенную, полновесную прибыль для государства в виде налогов и хлеба. При этом сами они останутся крепкими, зажиточными земельными собственниками. Они забудут о голоде и, следовательно, будут обзаводиться большими семьями, существенно давая прирост населения на новых территориях!

— Вот, господа! — перебил я своего министра, обводя Государственный совет тяжелым взглядом. — Сейчас мы поднапряжемся. Пускай даже затянем пояса и залезем в Резервный фонд. Но это тот стратегический проект, который обязательно, неизбежно принесет России великую пользу! И господин Скорняков сейчас об этом не скажет, потому как у него иное ведомство, он мыслит цифрами, налогами и пудами зерна. Но я скажу вам о другом. Эти люди, эти сорок четыре тысячи закаленных ветеранов, наделенных землей, будут нам безмерно благодарны. Они станут опорой нашему Отечеству и моему трону! Они правильно, в духе преданности государю, воспитают своих сыновей и дочерей. И там, на тех новых землях Дикого поля, которые сейчас нам достались большой кровью, они будут любить и защищать Россию так, как, может быть, нигде в иных местах ее не любят. Всем сердцем. Будут готовы в любой миг отдать за свою землю и свою страну жизнь.

Краем глаза я заметил, как снова нервно заерзал на своем стуле министр военных дел. Получив недавно изрядную долю моей критики, старый служака, как я уже чувствовал, отчаянно хотел реабилитироваться и доказать, что он мыслит в унисон с императором. Поэтому я замолчал и благосклонным жестом предложил Ласси вставить свою реплику.

— А еще, ваше императорское величество… — фельдмаршал откашлялся и выпрямил спину. — Они ведь числятся в запасе! И случись какая великая война, посягни кто на наши рубежи, мы сможем в считанные дни поставить эту армаду под ружье! И таких резервных солдат не нужно будет обучать строю и стрельбе годами. Достаточно двух-трех месяцев хорошей подготовки на сборах, чтобы они вспомнили воинскую службу и нюхнули пороху. И стоять в строю они будут не хуже, а может, и куда злее и крепче иных новобранцев, которые в это время будут служить в регулярной армии!

— Всё абсолютно верно, Петр Петрович. И я искренне рад, что вы это так глубоко усваиваете. Надеюсь, никаких препятствий на пути к осуществлению задуманного у нас больше не возникнет, — усмехнувшись, подытожил я. Лицо Ласси просветлело.

Потом мы еще долго, до рези в глазах от свечей, говорили о вооружении. С обстоятельным, насыщенным техническими деталями докладом выступал Абрам Петрович Ганнибал. Я мысленно отметил, что, наверное, уже слишком надолго задержал этого талантливого инженера при дворе в Петербурге. Нужно было срочно отправлять его вновь в инспекционное турне по всем заводам, мануфактурам и промышленным стройкам Российской империи, чтобы он лично подгонял неповоротливых подрядчиков.

В зале в основном звучали уже почти победные реляции: о том, что мы всех одолеем, всё построим, отольем сотни пушек, и вообще — оснащение у нас нынче лучше, чем когда бы то ни было в истории России. Я слушал эти бравые речи, прислушивался к собственным ощущениям, критически оценивал всё, что говорилось на совещании…

И с удовлетворением понимал: это всё же не пустой придворный пафос. Не банальное лизоблюдство. Это действительно зримый, осязаемый результат той титанической работы, которую мы провернули. Несмотря на то, что прошло не так уж много времени, эта кропотливая, тяжелая, выматывающая жилы государственная стройка уже приводила нас к четкому пониманию того, какой должна быть — и какой обязательно станет — непобедимая армия Российской империи.

— Господа, армия не должна быть обузой для державы нашей. Армия должна приносить доход, зарабатывать деньги больше, чем кто-либо, даже наша промышленность и торговля! И мы уже это делаем. Освобождение Дикого поля позволит нам накормить Россию, сохранить многие жизни в крестьянских семьях. Тем самым и податного народа у нас станет больше, и казна будет шириться, — подводил я итоги совещания.

Хотя нет, это, наверное, было уже не просто совещание, а целая государственная конференция. Перед каждым из присутствующих сейчас легли пухлые папки с различными цифрами, выводами и докладами. Тезисы, которые только что прозвучали устно, на бумаге были изложены куда как более подробно. И это была колоссальная работа целых слаженных команд, а не одного человека.

На ознакомление со всем этим массивом данных я выделял своим чиновникам ровно три часа. А уже потом мы должны были подвести окончательные итоги реформы и твердо принять планы на следующий год.

Всё так, как я люблю: досконально высчитано, глубоко проанализировано, составлены четкие перспективные планы.

— Объявляю перерыв, — я поднялся во главе стола, давая понять, что первая часть закончена. — Время пошло, господа. Жду вас здесь же. И советую читать внимательно: спрашивать буду строго по цифрам, а не по общим рассуждениям.

Заскрипели отодвигаемые тяжелые стулья, зашелестела бумага. Вельможи, привыкшие к неспешным, тягучим думам и многочасовым застольным беседам, подхватывали свои папки с лицами студентов, которым за ночь нужно выучить годовой курс. Я скрыл усмешку и быстрым шагом покинул зал, сопровождаемый лишь безмолвным конвоем гвардейцев.

— Пора уже, господа, свыкаться с таким моим подходом к делам. А то уже раскисли, что работа не закончилась, — усмехнулся я. — В награду вам будет обед в моем присутствии. А сегодня у нас нечто особенное.

Я проглотил слюну… Тот день, когда я раз в месяц позволял себе есть все, или почти все. И мясо по-французски, под майонезом, селедка под шубой, жаренная картошка со шкварками… И это далеко не все.

Три часа — это не так уж много, но для меня это была редкая возможность выдохнуть. Первым делом я направился на детскую половину дворца. Тревога за сына всё еще сидела где-то под ребрами холодным комом.

Осторожно приоткрыв резную дверь, я заглянул в спальню. В комнате пахло целебными травами. Малыш спал. Его дыхание было ровным и глубоким, пугающая красная сыпь на щеках заметно побледнела, сменяясь здоровым румянцем. В углу, сжавшись в комок на сундуке, сидела насмерть перепуганная, бледная как