Падение Левиафана. Часть 3 - Денис Старый

Густав, один из секретарей тех самых троих, кто стоял за организацией ночного таинства, смотрел на своего повелителя и не верил глазам. Метаморфозы, произошедшие с изрядно пожилым, вечно хмурым человеком, пугали и восхищали одновременно. Кожа Императора разгладилась, в глазах горел лихорадочный, хищный блеск.

Но Густав был профессионалом до мозга костей. Усилием воли он подавил изумление, поклонился и, понизив голос до тревожного полушепота, произнес:

— Ваше Императорское Величество… Я рад за вас. Но дела плохи. По всей видимости, в Петербурге прознали про наши тайные сепаратные переговоры с турками. Посол Российской Империи, господин Румянцев, находится в приемной. Он крайне взбешен и настойчиво — я бы даже сказал, ультимативно — требует вашей аудиенции прямо сейчас.

Секретарь замер, ожидая вспышки гнева или, того хуже, паники. Но Карл VI лишь рассмеялся — легко, от души.

— Не поверишь, милый Густав, — Император отмахнулся от секретаря, словно тот сообщил ему о пролитом кофе, а не о глобальной геополитической катастрофе. — Но я думаю, что мне сейчас не испортит настроение абсолютно никто! Даже этот русский медведь Румянцев, который уже набил мне оскомину своими тяжелыми взглядами, визитами и требованиями. Пусть подождет!

Карл улыбался, но в глубине кабинета повисла тяжелая, густая тень реальности, от которой нельзя было отмахнуться просто так.

И Густав, и сам император, да все высшие чиновники, в глубине души прекрасно осознавали, по какому тонкому льду скользит сейчас Австрия. Союз с ТОЙ Россией, в которую она на глазах превращалась под ударами неведомого исторического молота, был единственным канатом, удерживающим Священную Римскую империю от падения в пропасть жесточайшего политического кризиса.

Старушка Европа содрогалась от новостей с Востока. На фоне недавних русских побед, на фоне той пугающе безупречной, математической тактики, которую применяли русские полки, ведущие европейские дворы охватила паника. Армии континента начали судорожно, бессистемно, но с крайним ожесточением готовиться к новым войнам.

Никто толком не понимал, как реформировать войска, чтобы противостоять этой новой русской угрозе, но каждый стремился нарастить мускулы. Далеко за примерами ходить было не нужно.

Прусское королевство — эта вечная, саднящая заноза в теле Священной Римской империи — пользуясь всеобщей неразберихой, раздуло свою военную машину до невероятных, рекордных двухсот семидесяти тысяч штыков. Пруссаки маршировали день и ночь, Европа щетинилась сталью, а Вена играла с огнем, пытаясь за спиной усиливающегося Петербурга договориться с умирающей Османской Портой.

И сейчас этот пожар, готовый спалить дипломатические мосты, стоял за дверями кабинета в лице посла Румянцева.

— Дайте мне четверть часа, Густав, — выдохнул Карл, поправляя кружевной жабо и медленно возвращая себе маску венценосного небожителя. — Я выпью вина, вспомню нежность моего ангела… а потом мы пойдем укрощать этого русского демона.

— Непременно, ваше величество, — сказал секретарь, поклонился, сделал положенные шаги спиной вперед, вышел.

— Эх… может быть я сегодня сына зачал? Ведь может? — мечтательно сказал Карл.

Это еще одна его боль. Такая, что может принести много боли всей Европе. Император это знал. И даже если он и зачал на стороне ребенка, никогда его не признает, ни он, ни общество, ни семья, чтобы посадить на престол. Это провал… всей жизни монаршей.

— Пруссаки… вот могут же испортить настроение, — сказал сам себе Карл.

Эйфория отступала…

В австрийском квартирмейстерстве — Гофкригсрате — не питали никаких иллюзий, как и не витал в облаках император. Лучшие умы венского генерального штаба не заблуждались на тот счет, что вымуштрованная прусская машина или новые, пугающе эффективные русские полки стоят больше, чем все четыре сотни тысяч солдат австрийской армии вместе взятые.

Особенно если судить по тому, в каком плачевном состоянии находилась военная машина Священной Римской империи после недавних, унизительных поражений от османов. Армия была велика лишь на бумаге, а на деле — деморализована, плохо вооружена и раздираема внутренними противоречиями.

Тревожные вести шли и с запада. По донесениям разведки — а с оплатой шпионов у Габсбургов никогда не возникало проблем, золото текло рекой — во Франции началось тотальное переукомплектование и частичное переоснащение всей армии. Об этом ярче любых слов кричали просто сумасшедшие, астрономические суммы, которые французский король прямо сейчас тратил на закупку оружия, пороха и сукна. Европа превращалась в пороховую бочку.

Но мысли о сложнейшем положении, как звезды в ночном небе, когда падают. Быстро, ярко.

Ничто из этого глобального политического кошмара не могло сегодня поколебать отличного настроения Карла VI. Мужчины, который только что с облегчением понял, что он всё ещё великолепный жеребец.

— Густав! — позвал вновь своего секретаря импертор.

— Я здесь, ваше императорское величество, — почти мгновенно материализовался тот.

— Как она стонала, Густав! — Императора просто распирало от желания поговорить о том, что случилось буквально час назад. Его глаза блестели. — Какая страсть под маской добродетели!

«Кому, как не мне, об этом знать, Ваше Величество», — мрачно подумал секретарь, сохраняя на лице вежливую, понимающую полуулыбку.

Нет, Густав, разумеется, не делил ложе с этой прелестницей, и она действительно вошла в императорскую опочивальню непорочной девой. Но «экзамен» у нее принимали по всей строгости. Трое доверенных лиц, включая Густава, холодно и методично рассматривали каждый дюйм ее прекрасного, молодого, пышущего здоровьем тела. Она была слегка полноватой, с мягкими линиями — именно такой, какая должна была свести Императора с ума. И в этом организаторы не прогадали.

Она стонала, да! Так, что каждый мужчина, кто слышал это содрогался, только что кроме ее отца.

Густав помнил эти тренировки. Сперва девушка дико стеснялась, затравленно посматривая на своего отца-аристократа, который стоял тут же, в комнате, и продавал ее, как породистую кобылу на ярмарке, даже хуже. У этого благородного силезского графа хватало и алчности, и извращенного терпения находиться рядом в такие ужасные для его дочери моменты, лично контролируя процесс «обучения» у старой турчанки.

Но стеснение прошло быстро. Девочка была воспитана в жесткой парадигме своего времени и сословия: воля родителя была для нее Законом, стоящим неизмеримо выше любой девичьей чести. Выше собственных грез о настоящей любви. Ее сломали, перековали в идеальный инструмент наслаждения, и Император получил именно то, чего желал.

— Ну, зови его уже! — Карл VI картинно взмахнул рукой, прерывая свои сладострастные воспоминания. — Послушаем, что нам рыкнет этот русский медведь.

Уже через минуту тяжелые двери распахнулись, и на пороге императорского кабинета вырос человек, чье выражение