Я не злая, я просто тут случайно. Или некромантка по ошибке - Анастасия Понамарёва

Я улыбнулась. Он редко говорил спасибо. Наверное, потому что ему было трудно признавать, что он ошибся. Но он признал. И это было важно.

— Ты — единственная, кто понимает эту теорию, — сказал он однажды Заре. — Остальные просто заучивают.

— Это не так, — сказала она, опуская глаза. — Я просто читала больше.

— Нет, — сказал он. — Ты — талант. Ты просто боишься в это верить.

Она покраснела. Я улыбнулась. Мы были командой. Я смотрела на них — на Артура, который признавал чужой талант, и на Зару, которая не верила в себя, но продолжала идти вперёд. Они были моей семьёй.

--

Иногда к нам присоединялась Лира. Она была иллюзионисткой, и её путь был другим, но она тоже сдавала теорию некромантии. Она сидела на подоконнике, болтая ногами, и задавала вопросы, которые никто не мог сразу понять — а потом оказывалось, что она права.

— Вы слишком усложняете, — говорила она однажды. — Проклятие — это как иллюзия. Ты создаёшь конструкцию, которая воздействует на сознание. Разница только в том, что иллюзия обманывает, а проклятие — ломает.

Мы смотрели на неё и понимали: она видит магию иначе. Но её видение помогало нам. Она видела структуру там, где мы видели хаос. Она видела закономерности там, где мы видели случайности.

— Откуда ты знаешь? — спросила я.

— Я выросла в семье иллюзионистов, — сказала она. — Мы всегда смотрели на магию как на обман. Проклятие — это обман, который становится реальностью. Если ты убедишь жертву, что она проклята — она будет проклята.

— Это не так, — сказал Артур. — Проклятие — это реальная конструкция.

— А ты проверял? — спросила она.

Он замолчал. Мы замолчали. Мы не знали ответа.

— Это интересно, — сказала я. — То есть, по твоей логике, можно создать проклятие, которое будет работать только потому, что жертва в него верит?

— Да, — сказала она. — Но это сложно. Это как создать иллюзию, которая не исчезает даже тогда, когда жертва знает, что это иллюзия. Это требует огромной силы.

— Но это возможно?

— Теоретически, — сказала она. — Никто не пробовал.

Я запомнила её слова. Я не знала, пригодятся ли они мне. Но я запомнила. Потому что в этом мире всё было возможно. И я хотела быть готовой ко всему.

--

Был момент, когда я чуть не сдалась.

Я не помню, какой это был день. Я не помню, какая это была лекция. Я помню только, что я сидела в библиотеке, смотрела на схему проклятия, которое никак не могла понять, и чувствовала, как внутри меня всё рушится. Я смотрела на страницу, но буквы сливались в одно серое пятно. Я пыталась сосредоточиться, но мысли ускользали, как вода сквозь пальцы.

Я закрыла книгу. Я сидела и смотрела в одну точку, и я чувствовала, как внутри меня поднимается пустота. Мне казалось, что я ничего не понимаю. Что я никогда не научусь. Что я зря пришла сюда. Что я не справлюсь. Что я подведу всех — Зару, Артура, Шашлыка, Крайда, который поверил в меня, когда никто не верил. Я думала о том, как я бежала через болота, как я боялась, как я выживала. И я думала о том, что, возможно, я не должна была выживать. Возможно, я должна была просто исчезнуть.

А потом я почувствовала это — тёплое, тяжёлое прикосновение. Шашлык подошёл ко мне, положил голову на мои колени и посмотрел на меня своими янтарными глазами. Он не говорил ни слова. Он просто смотрел на меня. И я чувствовала его спокойствие — оно передавалось мне через связь, как тихая волна. Я чувствовала его дыхание, его тепло, его уверенность. Он верил в меня. Даже когда я не верила в себя.

Я обхватила его морду руками и прижалась лбом к его лбу. Я сидела так долго. Я не знаю, сколько времени прошло. Может быть, минута. Может быть, час. Но когда я подняла голову, я знала: я не сдамся. Я не могу сдаться. Потому что он верит в меня. И я не имею права подвести его.

Я открыла книгу. Начала читать снова. И на этот раз я поняла.

--

Мы редко видели остальных. У каждого был свой наставник, свои занятия, свои ритмы. Кто-то вставал раньше, кто-то занимался допоздна, кто-то вообще жил на полигоне. Но по утрам мы собирались в гостиной и выходили из корпуса вместе. Все вместе. Всегда. Мы знали — по одному опасно. Это было первое правило, которое мы выучили. Второе — не показывать страх. Третье — никогда не оставлять своих.

— Вне корпуса — только группа, — говорил Гаррет в первый день. — Запомните это.

Мы запомнили. Мы запомнили это в тот день, когда трое старшекурсников попытались отрезать Тима от группы. Он шёл чуть позади, зазевался, отстал на пару шагов. Они схватили его за плечо, прижали к стене. Мы не думали. Мы просто побежали к нему — все вместе. Артур ударил первым. Лира создала иллюзию, которая заставила их отступить. Зара прикрывала нас с тыла. А я просто стояла рядом с Шашлыком и смотрела им в глаза.

Они отступили. Они поняли: мы не оставляем своих.

С тех пор мы всегда держались вместе. Мы знали, что если кто-то из нас отстанет — его сожрут. И мы не позволяли этому случиться.

В коридорах Академии по-прежнему кипела жизнь: светлые маги в белых мантиях с золотыми нашивками, боевики в красном, аристократы, которые держались обособленно. Они смотрели на нас — кто с презрением, кто с вызовом, кто с холодным равнодушием. Но теперь это было привычным фоном. Мы научились не замечать их взглядов. Мы просто шли мимо — группой, плотно, плечом к плечу.

Четырнадцать человек, которые знали: если они разойдутся — их сожрут.

--

Мы стали командой. Не потому что хотели. Потому что другого выбора не было.

Столкновения случались. Иногда кто-то из старшекурсников пытался задеть нас — словом или взглядом. Иногда кто-то из наших срывался и отвечал. Были ссоры, были споры, были моменты, когда мы чуть не разошлись в разные стороны.

Я помню один вечер, когда мы возвращались из библиотеки. У входа в корпус стояли трое светлых магов. Они не нападали, но они смотрели на нас с таким вызовом, что я чувствовала его кожей.

— Что вам нужно? — спросил Артур, шагнув вперёд.

— Ничего, — сказал один из них. — Просто смотрим, как бегают тёмные.

— Мы не бегаем, — сказала я. — Мы идём.

— А какая разница? — он усмехнулся. — Вы — смертники.