Тайна Скарабея - Татьяна Юрьевна Ван

– Спасибо за чудесное завершение вечера, – кивнув, сказал Тео.

– И вам. Рада была познакомиться, мисс Камилла.

– И мне очень приятно, мисс Дебра!

Когда я выходила из машины, я думала о том, как жаль, что у меня нет таких друзей. И тут, словно прочитав мои мысли, Тео проговорил:

– Мисс Дебра, мы принимаем вашу игру. В следующий раз, когда мы с вами встретимся, вы будете в этом же платье и платке, из-за которого мы можем видеть лишь ваши прекрасные глаза. Есть в этом что-то интересное и интригующее. А мы с сестрой любим загадки.

Мое сердце сжалось, а руки вспотели.

– С чего вы взяли, что мы с вами вновь увидимся? – не оборачиваясь, спросила я.

– А разве вы не хотите того же?

– Да! Мы прекрасно провели время, – рассмеялась Камилла.

– Я люблю гулять только ночью. С трех до четырех.

– Надо же, мы тоже. В таком случае будем встречаться ночью.

Тео захлопнул дверь машины, и они с Камиллой уехали.

Голос поэта еще несколько часов звучал в голове, а все это время с лица не сходила улыбка. Я не понимала, что испытываю, но знала одно – мне хорошо рядом с новыми знакомыми. Рядом с Тео.

В следующий раз мы встретились через пару дней. Тео был старше меня на восемь лет, а Камилла – моя ровесница. Она оказалась невероятной болтушкой, но настолько образованной и разумной, что я слушала ее с превеликим удовольствием.

Потом мы начали видеться практически каждый вечер. Тео с Камиллой подъезжали к моему дому, забирали меня, и мы ехали гулять. Они не соврали и действительно приняли правила игры – больше ни разу не попросили показать лицо. Наоборот – только поддерживали мое желание скрываться. Однажды они признались, что таинственность вдохновляет их. В тот момент я почувствовала себя самой счастливой на свете, так как была уверена: если наше общение прекратится из-за моего уродства, я не переживу этого.

Мне искренне нравилось гулять в их компании и нравилось разговаривать с ними. И еще мне нравилось чувство, которое я испытывала в это время. Тео с Камиллой, сами того не подозревая, помогали мне обрести меня. Меня настоящую. Когда мы сидели на лавочке или заходили в паб, я забывала о своем лице. Я становилась другой.

Нередко, глядя на Тео и Камиллу, я представляла, что они – наше с братом отражение. И в этом отражении у Калверта была красивая сестра, и он не знал душевных терзаний: не прятался, не пил и не гулял. Он жил, смеялся, читал книги и ходил в театры.

Сперва это было глупой шуткой, а после я уже не могла отделаться от мысли, что Камилла – настоящая сестра Калверта; фея, сошедшая с полотен, которые так сильно любил Гарольд Телфорд.

Про себя я стала называть сестру Тео Камиллой Телфорд.

Помню, мы как-то сидели в пабе, Тео ушел за выпивкой, а Камилла спросила меня, почему я прячу свое лицо:

– Ты стыдишься чего-то? Если у тебя кривой нос – это не страшно. Страшно – когда кривая душа.

– Кривая душа? – удивилась я.

– Ох, ты знаешь, красивые изречения не моя сильная сторона, но придет время, и я буду вещать со сцены «Друри-Лейн»[16]. Обо мне узнает весь Лондон!

– Так любишь театр?

– Жить без него не могу! Не стану актрисой – буду драматургом. Я так решила. Мне обязательно нужно попасть за кулисы.

Я улыбнулась. Мне определенно нравилась Камилла. Было в ней что-то, что невероятно притягивало. Она напоминала океан: глубокий и неизведанный.

И все же особенно сильно меня привлекал ее старший брат. Он не казался мне уникальным; его стихи в чем-то и вовсе были посредственными. Но почему-то каждый раз, когда он смотрел в мои глаза, мне становилось трудно дышать.

Но, гуляя с друзьями, я понимала – счастье недолговечно, поэтому каждую ночь ждала какого-нибудь подвоха. Думала, что меня заметит брат или, чего доброго, отец.

С Калвертом после нашей первой и последней совместной вылазки я больше не разговаривала. Заходить он ко мне перестал. Только от мисс Нормы я узнавала новости о брате. Он запил еще сильнее. А когда она сказала, что однажды издалека приняла Калверта за Майкла, мне стало горько до слез.

Признаться, я хотела с ним помириться; хотела рассказать о своих друзьях и о том, что испытываю. А чувствовала я счастье. Настоящее, неподдельное. Но когда уже было намеревалась передать через Норму брату записку с просьбой прийти ко мне, случился очередной удар. Калверт снова обидел меня. Он окончательно присвоил себе мою личность и мой труд. Такое я простить не смогла.

Примерно в конце лета в Лондон приехал журналист американской The New York Times. Он посетил выставку моих работ, а после заявился к нам домой, прося брата об интервью. Это была неслыханная наглость!

С самого начала мы с Калвертом решили, что он не будет общаться с газетчиками. Стоит поговорить с одним – за ним потянутся другие, а там, чего доброго, выяснят, кто на самом деле скрывается под псевдонимом Скарабей.

Тогда, в тысяча девятьсот двадцать восьмом году, Калверт наплевал на все наши договоренности и дал огромное интервью американцу. Сперва я злилась из-за того, что брат нарушил наш уговор, но, когда прочла весь текст, меня обуяла такая ярость…

К тому же именно в это время меня настиг творческий застой. После случая на выставке я впала в глубокую апатию. Садясь перед мольбертом, долго размышляла: что же изобразить. Когда я брала в руку кисточку, мне начинало казаться, что я пропадаю; становлюсь прозрачной.

И в этой ужасающей ситуации интервью Калверта меня просто уничтожило!

Газетчик оказался тем еще любителем эпитетов. В своей заметке о выставке он умело жонглировал такими словами, как «открытие десятилетия», «настоящее дарование», «гений», «чувственно», «великолепно», «картины имеют голос».

Рецензия заканчивалась так:

«Калверт Телфорд – будущее мирового искусства. Он уже показал, что его творчество не только для англичан, оно открыто для всего мира. Его картины поймут повсюду, а его сюжеты – голос, который будет звучать сквозь века. Не удивлюсь, если через сто или двести лет работами нашего современника все еще будут восторгаться. Искусство Калверта бессмертно».

Калверт. Даже не Скарабей. Брат, утверждавший статью перед публикацией, нарушил еще один наш уговор. Он обещал, что будет всегда говорить: «Перед вами картины Скарабея!» Не Калверта Телфорда, а Скарабея! Однако в том интервью…

…В том интервью восхваляли и любили не мои работы. Любили работы Калверта. Дебры в этот момент, впрочем, как и всегда, не существовало. Мой труд присвоил себе другой человек. И самое ужасное – когда-то я сама на этом настояла.

Вскоре пришла меланхолия[17]: я перестала вставать с кровати, рисовать, гулять. Ночью я слышала шум автомобиля Тео, но не выходила из дома. Даже не выглядывала в окно –