Тайна Скарабея - Татьяна Юрьевна Ван

не было сил. Друзья безуспешно приезжали три или четыре раза, а потом перестали наведываться. Признаться, я немного успокоилась. Тогда мне хотелось повернуть время вспять. Перемотать жизнь назад и отказаться от безумной идеи брата посетить выставку. Забыть Тео с Камиллой. К маминым платьям я тоже перестала прикасаться, боясь, что, надев их, снова захочу прогуляться по набережной; снова захочу поговорить об искусстве с друзьями; снова захочу обрести свободу.

Нет, говорила я себе, ты заключенная. Твое место – чердак. Забудь о свободе.

Эти слова стали моей ежедневной молитвой, которая не помогала. Я не выздоравливала. Я все так же хотела показать себя; хотела заявить о себе.

Радовало лишь одно, что спустя примерно неделю я все же вернулась к живописи – желание создавать картины было сильнее обиды и злости.

Тысяча девятьсот двадцать восьмой год стал для меня переломным. Я не могла мириться с воровством, злилась на собственные картины и отчаивалась стать здоровой.

Пока я медленно угасала в своей холодной обители, брат и отец кутили на деньги, полученные за мои полотна. И если выходки Майкла меня не волновали, то Калверта я считала предателем. Каждая его попойка – как яд, впрыскиваемый ржавым шприцем.

Следующий год прошел без особых волнений: я писала картины, отец их продавал. Все изменилось в тысяча девятьсот тридцатом – я перестала брать в руки кисть. Поначалу никто этого не замечал. Я знала, что из-за мирового кризиса[18] покупателей у нас стало меньше, да и оставались запасы картин, поэтому какое-то время была спокойна. Но запасы стремительно пустели, а некоторые люди продолжали коллекционировать мои работы. Из-за этого я начинала страшиться и ждать, когда же Майкл поймет, что его «раб» не пишет.

Это было самое тяжелое время моего творчества. Публике по-прежнему нравилось мое искусство, мне – нет. Я теряла себя. Художник может вынести многое, но потеря голоса – страшнее всего.

* * *

День, которого я так боялась, выпал на февраль – отец вечером ворвался ко мне с воплем:

– Где новые картины? Отвечай, мерзавка! Где картины?!

Отец подошел так близко, что я впервые за долгие годы смогла его рассмотреть: осунувшийся, с поседевшими волосами и, видимо, начинающимся облысением. Он был мне отвратителен. Старость его уродовала.

– Ты что это, решила остаться без еды?!

Я молчала.

– Язык проглотила?!

Не выдержав, Майкл со всей силы ударил меня по щеке. От боли и обиды я закрыла глаза.

– Если к утру не будет картины…

– То что? – не выдержала я и крикнула. – Убьешь меня?!

Отец тяжело дышал, его щеки порозовели.

– Всегда хотел, – прошипел он и захлопнул за собой дверь.

Святые небеса, как же я разозлилась! На меня разом обрушились все детские воспоминания, все ярость, боль и обида за многолетние унижения. Я вскочила и со всей силы пнула мольберт. Попыталась сломать его, но не вышло. Бессилие накрыло меня так же быстро, как и ярость: я упала на холодный пол и завопила. Я вопила так долго, что, когда пришла в себя, горло безумно саднило, а руки были исцарапаны в кровь.

Окончательно успокоившись, я вернулась к мольберту. Я должна была продолжать писать: другого способа сохранить свою жизнь у меня не было. Правда, мольберт начал коситься, поэтому пришлось его подвязать, дабы он не упал.

– Какой черт дернул меня повредить ножку, – пробубнила я.

Я закончила писать на рассвете.

Новая картина получилась темной и безжалостной. На ней я изобразила последствия аварии на железной дороге – старика переехал поезд. В его животе вместо внутренностей копошились толстые черви. Они стремились выбраться наружу, а выбравшись, пожирали тело своего мертвого владельца, становясь все больше и больше. Эдакие паразиты, превзошедшие всех и вся. Когда я закончила писать картину, меня вывернуло наизнанку – блевать было почти нечем, вышли лишь желудочный сок и остатки ужина.

Когда утром за картиной пришла Норма, она скривилась так, будто лично пережила Великое зловоние[19].

– Сукина дочь… ты что здесь натворила? Воняет так, будто кто-то помер, – только и сказала она, а потом резко замолчала.

Обычно, забирая готовые холсты на сушку, карлица всегда их комментировала. В такие моменты она называла меня «бесноватой» или «чокнутой» и сокрушалась, что меня не сдали вовремя в Бедлам[20]. Но в то утро промолчала даже она.

Пока Норма копошилась около мольберта, я без сил лежала на кровати и притворялась спящей. Когда карлица ушла, я с трудом повернулась на бок и осмотрела комнату: Норма так и не забрала горшок с рвотой, зато картины нигде не было видно. Это успокаивало. Однако энергии по-прежнему не было – в новую работу я вложила слишком много сил и эмоций.

Отвернувшись к стене, я провалилась в глубокий сон. Мне снился дедушка, которого я видела лишь на старых фотокарточках. Я призналась ему, что скучаю и что очень его люблю. Он, в свою очередь, обнимал и говорил, что любит не меньше. Во сне я плакала, а когда проснулась, подушка оказалась сырой от слез.

Я снова принялась за работу. Удивительно, но чудовищная меланхолия сменилась невероятными творческими усердием и рвением. Я выдавала по картине в день. Сюжетам не изменяла – они по-прежнему оставались такими же безумными. Но однажды в пылу работы я забыла подписать холст.

Узнала я об этой чудовищной оплошности из газеты.

В то утро Норма принесла свежую прессу – не иначе как для того, чтобы позлорадствовать надо мной.

– Слышь, чудачка, ты хотя бы свои сумасшедшие каракули не забывай подписывать, – сказала она и водрузила на стол тарелку с кашей. – Мистер Майкл вне себя от злости.

Она достала из передника свернутую в трубочку газету и, расправив ее, ткнула пальцем в первую полосу:

«Скарабей впервые подписал картину своим настоящим именем! Означает ли это, что художник решил отказаться от псевдонима?»

Статья гласила, что видный британский политик приобрел одну из последних работ Скарабея в свою коллекцию, однако спустя пару дней заметил, что полотно не подписано. Он обратился к агенту и по совместительству отцу молодого художника, и досадное недоразумение было тут же устранено. Но то ли в спешке, то ли специально Скарабей начертал на холсте свое настоящее имя. Политик с радостью забрал работу и уже через пару дней выставил ее на аукционе как единственную, которую «великий Скарабей подписал своим именем». Конечно, картина тут же ушла за баснословную сумму – денег хватило бы на покупку квартирки на окраине Лондона.

Я дочитала статью и с омерзением отбросила газету. Замешательство сменилось опустошенностью. Я не могла поверить, что родной брат опять предал меня!

Отец был не лучше: он придумал, как заработать еще больше денег, и потребовал, чтобы я перестала подписывать свои работы.

– Эти богатые идиоты решили с нашей помощью сколачивать капиталы в этот кризисный для всего мира момент! Жадные мерзавцы, – вынес вердикт отец, уперев руки в боки. Он глядел на мои последние работы. –