Тайна Скарабея - Татьяна Юрьевна Ван

Пока в возбуждении отец ходил по чердаку взад-вперед, закидывал меня требованиями к сюжетам, к копиям, я, ссутулившись, смотрела в стену, которую разрисовала, будучи ребенком. Мои конечности онемели, в душе свистел знойный ветер, и казалось, я лечу с бешеной скоростью в бездну.

– Ты уяснила? – Отец подошел ко мне и грозно посмотрел в глаза. – Работай!

– Как скажешь.

Но выполнять его требования я не собиралась. Ни одного. Вместо этого я решила показать миру истинную себя.

В тот день я вновь нарядилась «девушкой из прошлого века», как называл меня Тео.

Время перевалило за пять вечера, когда я вышла из дома. Я так волновалась в тот момент! Но небеса мне благоволили, и улица была пуста.

Я намеревалась добраться до картинной галереи, найти зал с работами Скарабея и во всеуслышание объявить себя автором: я перестала тревожиться, хотя и понимала, что план может с легкостью пойти прахом.

До здания галереи я добралась без особых затруднений. Но, стоило зайти в помещение, все тело сковало болью волнения. Внутренности стягивало. Я не знала, как вести себя в обществе, что говорить. Страшилась своего признания…

Стоило войти в «свой» зал, ноги тут же подкосились и меня накрыла паника: посетителей оказалось намного больше, чем я себе представляла. Эта выставка открылась несколько дней назад, и народ только начинал знакомиться с моими новыми работами. Я и вообразить не могла, что люди способны собраться в таком количестве в одном месте. Стоял гул. Сложно сказать, сколько было представлено работ… Двадцать? Тридцать?

– Минуточку внимания, – уверенно сказала я, хотя колени дрожали, а перед глазами плыло. На миг мне показалось, что от волнения и страха я потеряю сознание и не успею сказать главное. Эта мысль стала совсем уж реальной, когда несколько десятков пар глаз устремились на меня. – Эм… ну…

Я заставила себя собраться: вдох – выдох – снова вдох.

Напряженной рукой с вытянутым указательным пальцем я очертила в воздухе полукруг.

– Вам врали. Автор всех этих работ – не Калверт Телфорд, а я, Дебра Телфорд, его сестра.

Помещение утонуло в гробовом молчании. Все смотрели на меня с недоумением и любопытством.

– Ты что, в гарем собралась? – взволнованно спросил какой-то мужчина. – Для чего весь этот маскарад?

Я повернулась на голос. Говоривший стоял не так далеко от меня, а на его носу покоились очки-лупы. Стекла в них были феноменальных размеров – толщиной чуть ли не с мизинец.

Занеся руку над головой, я развязала узелок и сбросила с лица платок. Некоторые мужчины отступил назад, женщины ахнули – кто-то из них даже упал в обморок.

– Боже милостивый! – взвыл все тот же незнакомец. – Да у нее заячья губа!

Я сглотнула, чувствуя, что еще немного – и дам деру. Решаясь ехать сюда, я не учла одного: «А что делать после громкого заявления?»

– Знаешь что, прокаженная, ступай отсюда по-хорошему. Смотритель! – закричал все тот же мужчина. – Много вас таких, любителей присваивать себе чужое творчество. Да и как, скажи на милость, такая, как ты, к тому же женщина, могла создать все эти шедевры? Только мужчины способны на такое! Или ты из суфражисток? Совсем уже с ума сошли – выдают чужое творчество за свое! Не трать время на глупости и иди занимайся хозяйством.

И тут неожиданно для меня вся мужская часть зала загоготала, будто услышала первоклассную шутку. Смех доносился со всех сторон. Он кружил, кружил и все набирал скорость. Немногочисленные женщины и девушки стояли молча.

– Женщины совсем спятили от безделья! – выкрикнул кто-то.

– Запереть их надо, и дело с концом. Их задача – рожать и готовить.

– Правильно! Искусство за нами, за сильным полом.

– Да! Женщинам не хватает извилин в мозгах, чтобы творить!

– Все, что они создают, – посредственность.

Мужчины еще долго насмехались, я же стояла, онемев. Мне не верилось, что это происходит на самом деле. Я не понимала – почему мужчины лучше женщин? Брат никогда не принижал меня, а тогда все эти люди кричали: я не могу рисовать только потому, что родилась не такой, как они.

Дождавшись, когда мужчины закончат восхищаться собой, я спросила:

– А теперь вы понимаете, почему меня скрывали от общества? Почему моя семья решила выдавать за художника Калверта? Говоря вашими же словами – кто из вас стал бы восхищаться картинами, которые вышли из-под руки такой, как я?

– Что за нелепица! – крикнул кто-то. – Уведите отсюда это чудовище!

Охрана, наверное, уже бежала к залу – я не слышала топот их ног, но представляла. Вот они летят, размахивая дубинами; расталкивают людей, лишь бы пробраться на голос, просивший о помощи.

– Художник – я! Эти картины рисовала я! Со всеми рвением и страстью! Вы любите мои работы!

Я заглянула в лицо каждому посетителю выставки. Ничего, кроме омерзения, их физиономии не выражали. Людям передо мной претила одна только мысль о том, что они восхищались творчеством урода в женском обличии. Красивых персон, привыкших жить в роскоши, отравляла даже малейшая мысль о том, что они преклонялись перед чудовищем.

И тогда я с ужасом осознала, что, если докажу свое авторство, общество тут же откажется от картин; они сожгут или выбросят их. В первую очередь богачи покупали не искусство, а имя художника, его красивое лицо, эпатаж и скандальность. Калверту всего этого было не занимать.

По сути, коллекционерам было плевать на меня и на мое искусство. Это так четко прослеживалось в их взглядах, мимике и жестах, что я решила поскорее убраться.

«Так что же, получается, я никто?» Но в тот момент, один из самых трудных в моей жизни, я вспомнила о Гаспаре. Француз влюбился именно в мое творчество, а не в репутацию брата. Его интересовали картины, а не то, что Калверт умел привлечь каждого встречного.

– Какие же вы все недалекие люди, – выплюнула я напоследок. Нижняя губа задрожала, на глаза навернулись слезы. – Вы недостойны этих картин!

Потеряв контроль, я направилась к ближайшему холсту. Люди в ужасе расступились. Кто-то снова ахнул. Подойдя к картине, я безжалостно сорвала ее со стены, бросила на пол и, вопя, начала топтать. В этот момент в зал прибежали два смотрителя – мужчины средних лет с пышными усами. Они скрутили мне руки как раз в тот момент, когда я принялась рвать холст.

– Я имею право уничтожать эти картины! Потому что это я их создала! Я! Только художник может расправиться с тем, что вышло из-под его руки!

Смотрители поволокли меня из зала. Вслед нам смотрели несколько десятков недоуменных и напуганных глаз. По моим щекам градом текли слезы. Лицо горело от гнева и истерики, делая из меня еще большее посмешище.

– Недалекие! – смачно крикнула я, еще раз развернувшись к толпе. Смотрители попытались вернуть меня в привычное положение, но я не давалась, извиваясь. – Я презираю