Тайна Скарабея - Татьяна Юрьевна Ван

картина очень сильно напоминала меня в жизни – отец, Тео и Камилла видели только мои глаза. Нижняя часть была для них скрыта тканью. На картине же я и вовсе отказалась от прорисовки рта. Глаза… Зеркало души.* * *

Когда я взялась за свою последнюю картину, мне оставалось жить несколько дней. И я это знала. Не знала лишь того, что будущий шедевр станет клеткой для частицы моей души. Для осколка, насквозь пропитанного злом и обидой.

Мое тело с головой утопало в лохмотьях и сумраке мастерской. Только тонкие, изящные и на вид мягкие руки выглядывали из-под них.

Мне было всего девятнадцать.

Дрожащие пальцы с трудом сжимали древнюю кисть, изрезанную египетскими письменами. Я макнула инструмент в черную краску, а после коснулась холста – нарисовала первую линию будущего шедевра. Дугообразную, плавную, точную, как порез от остро заточенного кинжала.

Из маленького круглого окна, расположенного под потолком, в сырую комнату пробивался лунный свет. Он освещал разрисованные деревянные стены и потертый ковер, изуродованный засохшими пятнами краски и каплями свежей крови. На ковре стоял широкий табурет; на нем – палитра, керосиновая лампа и некогда белое полотенце, которое сейчас было запачкано разными цветами.

Темное помещение пропитал кислый смрад смешавшихся запахов красок, растворителя, пота, человеческих испражнений и гниющего тела.

В тесной комнате, кроме меня, был еще мой брат. Брат, который уже не дышал.

Тревожное безмолвие нарушали только тяжелые, прерывистые хрипы – я работала до изнеможения, – а также едва уловимый шорох. Это ворсинки кисти касались холста, будто щекоча его. Неровная поверхность ткани напоминала мурашки.

Пока я рисовала, моя душа разрывалась от боли и обиды, а сердце наполняла горечь. Меня одолевал гнев, злость высасывала из внутренних органов жизнь, горло будто опоясала невидимая проволока, пропитанная ядом. С каждым новым штрихом кисти ярость все сильнее впивалась в юную кожу, скрытую под лохмотьями.

Штрих. Еще один. Я рисовала по две радужки и по два зрачка в каждом глазу. Люди говорили, что это «дьявольские очи», а те, кто ими обладает, обладает и невероятной злой силой.

Меня привлекали ненормальность, сюрреализм, дуализм: глаза принадлежали не мужчине, не женщине, а одновременно двум полам. Левое око было мужским, правое – женским. Над левым нависло тяжелое веко, правое казалось легче воздуха. С одной стороны прорисовывались грубые черты, с другой – мягкие.

На этой картине – мой брат и я.

Я создавала то, что не могла облечь в слова и произнести. Казалось, рисуя, я исповедовалась и раскаивалась в своих грехах и запретных желаниях.

Моя рука дрожала. Невидимая проволока все сильнее стискивала шею, а кровь пульсировала так, словно намеревалась разорвать не только кожу, но и сосуды. Рисунок становился рваным, эмоциональным. Я писала его в предсмертной агонии.

Багровое пламя в лампе запрыгало и на краткий миг озарило мою мраморно-бледную руку. Почерневшие вены омерзительно вздулись. Набухшие линии напоминали змей, ползущих к холсту. И пальцы… они были в засохшей крови.

Я намеренно заключала в картину все плохое, что пережила: все зло, что касалось моего сердца, всю боль, что мне пришлось испытать. А еще – частичку себя. Из кисточки на холст переходила черная энергия, ранее пульсировавшая в венах. Легкая, словно дымок, поднимающийся от костра, она впитывалась в картину и придавала ей невероятный магнетизм. Я не обращала на это внимания, все казалось мне предсмертной игрой воображения.

Тем временем нарисованные глаза становились проводниками в потусторонний мир.

Прошло не менее пяти кропотливых дней, прежде чем картина была закончена и я с трудом накарябала в правом нижнем углу: «Скарабей». Но, завершив работу, я не отложила египетскую кисть и не убрала краски.

Несмотря на свое тяжелое и рваное дыхание, несмотря на смрад, что витал на чердаке, поглощенная ненавистью к отцу, я сильнее сжала кисть. Я вдавила ворс в черную краску, подняла руку над законченной работой и разделила правую и левую части лица египетским символом анх. Я словно поставила на картине печать: ровно посередине нарисовала магический крест, символизирующий бессмертие. Над бровями появилась горизонтальная черная линия, меж глаз пролегла вертикальная, с петлей на конце. Т-образная фигура, увенчанная сверху кольцом:

По незнанию я связалась с древней магией, не до конца понимая, что натворила.

Именно тогда я заперла внутри картины все плохое в надежде, что теперь уйду со спокойной душой, – живопись была для меня исповедью.

Если бы я только знала, что создала зло, если бы знала, что отколола часть собственной души. Не мыслила я и о том, что если одной половине моей сущности суждено было отойти в мир иной вместе с телом, то второй предстояло скитаться по этому миру, принося людям боль и страдания.

Я заперла себя в картине. И не себя одну…

Не этого я желала.

Не этого.

* * *

Завершив работу, я отшатнулась от холста и посиневшей рукой схватилась за голову. Комната закружилась, дышать стало нечем. Я рухнула на пол, но не почувствовала боли.

Я лежала, повернувшись лицом к картине. Работа восхитила меня: она была прекрасна и безумна. По щеке соскользнула слеза. Было горько расставаться с ней вот так внезапно – это как умирать в тот момент, когда разобрался со всеми внутренними демонами.

– Хочу жить, – сорвалось с сухих губ, и я провалилась во мрак.

Глава вторая

1

Женю обдувал порывистый ветер, когда она шла в Академию художеств по Благовещенскому мосту. Над Питером нависли серые облака – к вечеру обещали грозу. Пахло пылью и выхлопными газами, а от повышенной влажности футболка и джинсы неприятно липли к телу.

Дойдя до старинного здания, Женя бросила взгляд на часы.

«Надеюсь, Ян Матвеевич сможет меня принять».

Она на мгновение задержала взор на сфинксах и отворила массивную дверь Академии.

Как оказалось, профессор ее уже ждал – он предупредил охранников, чтобы те пропустили Евгению Кац. Поэтому, показав документы, она прошла к кабинетам преподавателей. Найдя нужный, Женя постучалась.

– Войдите, – послышалось из-за двери.

Ян Матвеевич поднял голову от бумаг и посмотрел спокойно – будто заранее знал, кто пришел. Но через мгновение по его лицу скользнула тень озабоченности.

– Женя! Господи, да ты вся бледная!

Он вскочил, обогнул стол, усадил Женю на стул и поспешно налил воды. В его глазах плескалась надежда, смешанная с горечью.

– Пей, – требовательно сказал он.

– Спасибо, – кивнула Женя и с радостью осушила весь стакан.

Она с интересом осмотрелась. Кабинет Яна Матвеевича выглядел так же, как и кабинет любого другого преподавателя вуза: стол, заваленный бумагами, несколько стульев, шкаф с документами, три картины на стене. Из чуть приоткрытого окна доносился шум машин. Пахло пылью и дорогим мужским парфюмом.

– Я сделала, как вы сказали, – проговорила Женя, наблюдая, как мужчина берет стул и садится рядом с ней. – Произнесла то, что вы написали. И…

От воспоминаний о жизни Дебры нестерпимо хотелось плакать. Мужчина тут же налил еще воды и предложил успокоительное, но она отказалась.

– Если я сейчас выпью успокоительное, то упаду