Фантастика 2026-158 - Максим Арх

— В сейф.

Он подошел к окну, глядя на бушующую метель.

— Погода дрянь. Но для нас — самое то. Ни одна собака не сунется.

Мы стояли в теплом кабинете, отрезанные от мира тысячами километров снегов, колючей проволокой и подписями вождей.

Двадцатое декабря.

День Чекиста.

— Пойдем, Витя, — Серов хлопнул меня по плечу. — Надо выспаться. Следующие двое суток нам спать не придется.

Я вышел в коридор. Странное чувство. Обычно перед боем мандраж уходит, сменяясь холодной ясностью. Но сейчас ясности не было. Было ощущение, что мы сидим в скором поезде, у которого отказали тормоза, а машинист радостно увеличивает скорость, потому что график утвержден министром. И где-то в недрах этого поезда, в купе машзала, сидит архитектор Волков и дописывает свой, никому не известный, маршрут.

В номере гостиницы было душно, несмотря на открытую форточку. Батареи жарили с тем же усердием, с каким местная охрана проверяла пропуска — избыточно и беспощадно. Я сидел за столом, заваленным схемами коммутации. Глаза слипались. Вторые сутки мы спали урывками, по четыре часа, загоняя себя в тот особый режим, когда усталость становится постоянным фоном, как шум вентилятора.

Телефон зазвонил резко, требовательно, разрубая тишину номера.

Я вздрогнул. Местная связь? В два часа ночи?

Это был не аппарат спецсвязи, а обычный гостиничный телефон. Я поднял легкую пластиковую трубку.

— Да.

— С вами говорит коммутатор, — раздался бесцветный голос местной телефонистки. — Вам заказан межгород. Москва. Соединяю.

Щелчок, треск, далекий шум эфира. И сквозь этот шум — родной, теплый голос.

— Витя? Ты слышишь меня?

— Лена? — я машинально посмотрел на часы. В Москве полночь. — Слышу. Что случилось? Почему так поздно?

— Ничего не случилось, — в её голосе зазвучали обиженные нотки. — Просто соскучилась. Ты уехал, и ни слуху, ни духу. Как ты там?

Я откинулся на спинку стула, закрывая глаза. Лена Скворцова. Моя Лена. Голос из другой реальности. Из мира, где нет реакторов, американских кодов, задач КГБ и сумасшедших математиков. Там есть только теплый плед, чай с лимоном и обсуждение планов на отпуск.

— Работаю, Лен. Много работы. Зашиваюсь.

— Ты всегда зашиваешься, — вздохнула она. — Витя, я чего звоню… Я знаю, мы договаривались на май. Но я тут посмотрела на календарь. Двадцатого декабря — понедельник. День Чекиста.

— Ну. Профессиональный праздник.

— Я на работе хочу взять отпуск, приехать прямо сейчас.

Я напрягся. Сон как рукой сняло.

— Куда приехать? Сюда?

— Ну да, в Свердловск-46. Пропуск у меня есть, ты же знаешь, у меня родители там живут. Я сто лет их не видела. Совместим приятное с полезным. Маму проведаю, тебя поздравлю… Устроим ужин. Я платье новое купила.

В голове мгновенно включился калькулятор.

Двадцатое декабря. 08:00. Подъем стержней.

Весь день — на нервах. Контроль параметров. Мониторинг ОГАС. Ожидание сбоев. Серов, Зуев на проводе, Волков со своими амбициями.

Я буду ночевать на станции. Я буду злой, уставший и дерганый.

Мне будет не до платья. И уж тем более не до родителей Лены.

— Нет, — сказал я, пожалуй, слишком резко.

В трубке повисла пауза.

— Почему «нет»? — голос Лены стал холоднее. — Я тебе не нужна?

— Лен, не начинай. — Я потер переносицу. — Дело не в тебе. Дело во времени. Двадцатого у нас… аврал. Я буду занят круглосуточно.

— Даже вечером?

— Особенно вечером.

— Витя, не ври мне, — теперь в её голосе звучала не обида, а жесткость. — Какой аврал в профессиональный праздник? Я знаю, как вы отмечаете.

— Как?

— Как все мужики. Баня, водка, чекистские байки. Серов твой там?

— Там.

— Ну вот. Сядете своим «мужским клубом», закроетесь в бане и будете пить за «чистые руки и горячие сердца». А жена будет только мешать, да?

Я хотел рассмеяться. Если бы она знала, какая у нас тут будет «баня». С плутонием вместо пара и валидолом вместо водки. Но сказать правду я не мог.

«Извини, дорогая, мы тут запускаем экспериментальный реактор под управлением ворованного софта, и, возможно, будем спасать страну».

Звучит как бред. Или как разглашение гостайны. Поэтому я выбрал меньшее из зол. Я выбрал роль черствого мужлана.

— Лен, пойми правильно, — сказал я устало. — Это закрытое мероприятие. Только офицеры. Отдел. Разговоры будут… специфические. Тебе будет скучно.

— Скучно… — эхом повторила она. — Значит, я теперь скучная, а с Серовым весело.

— Лена.

— Что «Лена»? Я хотела как лучше. Хотела праздник тебе устроить. А ты… Ты становишься чужим, Витя. Ты заметил? С этими командировками… Ты как робот стал. «Работа», «аврал», «нет времени».

Мне стало больно. Физически больно где-то в груди. Я любил её. Честно. И именно поэтому я не мог позволить ей приехать. Она будет отвлекать. Я буду думать не о показаниях датчиков, а о том, почему она грустит в гостинице. Или, не дай Бог, она решит зайти ко мне на работу, начнет звонить…

Любая эмоция сейчас — это помеха. Уязвимость.

— Прости, — сказал я твердо. — Не приезжай. Не в этот раз. Давай на Новый год? Я постараюсь вырваться в Москву. Или ты приедешь, когда все уляжется.

— «Когда все уляжется»… — горько усмехнулась она. — Ладно, Ланцев. Отмечай свой праздник. Не буду мешать вашему мужскому братству. Пейте, гуляйте.

— Лен…

— Всё, пока. Связь дорогая. Созвонимся перед тридцать первым. Если вспомнишь.

Гудки. Короткие, частые, злые.

Я медленно положил трубку на рычаг. В комнате стало очень тихо и очень пусто.

Лена была права. Я соврал ей.

В этот день решится многое, а я сказал ей, что буду пить водку с мужиками. Пусть, так лучше…

Двадцатое декабря 1982 года. 07:45 по московскому времени.

Блочный щит управления реактором БН-800, или, как его называли на станции, БЩУ, не имел ничего общего с тем, как рисуют центры управления в шпионских фильмах.

Здесь не было гигантских экранов на всю стену, не было зловещего красного освещения и, самое главное, здесь не было той самой пресловутой «красной кнопки», нажатие которой запускает цепную реакцию под драматичную музыку.

БЩУ представлял собой огромный, светлый зал, изогнутый полукругом. Стены были сплошь зашиты панелями бледно-зеленого, успокаивающего цвета, усеянными тысячами тумблеров, переключателей, мнемосхем и стрелочных индикаторов. В этот привычный, аналоговый мир советского атома были грубо, но надежно врезаны черные