Фантастика 2026-158 - Максим Арх

— Вы же живой человек, Юрий Петрович… Вы же не машина. Я прошу вас. Умоляю. Один раз. Пять минут. Издалека. Как угодно!

В его глазах стояли слезы. Не скупые мужские, а настоящие слезы отчаяния.

— Мне нужно просто знать, что они… что я могу их коснуться. Или хотя бы увидеть не на бумаге.

Я смотрел на эту сцену и чувствовал, как внутри меня шевельнулось что-то давно забытое. И сам хотел, чтобы я из прошлой жизни, Максим Громов, вновь обрел отца.

Серов молчал. Он смотрел в покрасневшие глаза академика, и я видел, как в его голове крутятся жернова оценки рисков. Инструкция гласила: «Изоляция объекта абсолютная».

Серов аккуратно, но неумолимо разжал пальцы Громова, держащие его пиджак.

— Александр Николаевич, успокойтесь.

— Я не могу успокоиться! — выдохнул Громов, отступая. — Я не железный! Реактор железный, а я — нет!

Он рухнул обратно в кресло и закрыл лицо руками.

— Господи… За что мне этот талант, если он отнимает всё, что я люблю?

Серов медленно налил себе коньяка. Выпил. Потом посмотрел на меня. В его взгляде я прочитал немой вопрос. «Что скажешь, Витя?».

Я чуть заметно кивнул.

Риск был. Огромный риск. Если жена Громова увидит его, если у нее сдадут нервы, если она проговорится кому-то… Цепочка может потянуться в Москву, а оттуда — за океан.

Но отказывать сейчас было нельзя. Громов был на грани срыва. А нервный срыв главного конструктора накануне пуска реактора — это катастрофа похуже шпионского скандала.

Да и по-человечески… Он заслужил.

Серов глубоко вздохнул, принимая решение.

— Александр Николаевич.

Громов не убрал рук от лица, только плечи его вздрогнули.

— Посмотрите на меня.

Ученый медленно поднял голову. В его глазах не было надежды, только бесконечная усталость.

— Мы не можем раскрывать замысел операции, — голос Серова был твердым, но в нем появились теплые нотки. — Мы не можем позволить вам прийти домой, сесть за стол и пить чай с вареньем. Это исключено. Слишком велик риск. Если американцы узнают, что вы живы — они не остановятся. И под ударом будете не только вы, но и ваша семья. Вы этого хотите?

— Нет, — прошептал Громов. — Конечно, нет.

— Но… — Серов сделал паузу. — Вы правы. Требовать от человека стать машиной мы не имеем права. Вы сделали для Родины больше, чем кто-либо.

Серов встал, прошел по комнате и остановился у окна, за которым сгущались сумерки закрытого города.

— После пуска. Когда реактор выйдет на проектную мощность. Когда мы убедимся, что ОГАС держит нагрузку.

Он обернулся и посмотрел Громову прямо в глаза.

— Я что-нибудь придумаю.

Громов замер, боясь поверить.

— Правда?

— Я не даю пустых обещаний, Александр Николаевич. Офицерское слово.

Лицо ученого начало меняться. Морщины словно разгладились, в глазах снова затеплилась жизнь. Это была не та яростная эйфория творца, что пять минут назад. Это была тихая, светлая радость узника, увидевшего в щель кусочек неба.

— Спасибо, — прошептал он. — Спасибо, Юра.

— Рано благодарить, — буркнул Серов, возвращаясь к маске сурового чекиста. — Сначала дело. Реактор должен заработать как часы.

— Заработает! — Громов вскочил, энергия снова била из него ключом. — Я головой ручаюсь! Там каждый шов проверен! Там физика идеальная!

— Вот и отлично.

Серов посмотрел на часы.

— Поздно уже. Вам, Александр Николаевич, отдыхать надо.

Мы вышли в прихожую. Громов провожал нас, и я видел, что он уже не здесь, не в этой квартире. Он мыслями был там, на станции, и одновременно — где-то в Москве, рядом со своей семьей.

Надежда — отличный стабилизатор. Работает куда надежнее борных поглотителей.

Глава 12

«Скрытые алгоритмы»

Кабинет полковника Заварзина, начальника отдела КГБ Свердловска-46, был точной копией кабинета Зуева на Лубянке, только вид за окном был другой — сосны вместо площади Дзержинского. Та же зелёная лампа, те же телефоны правительственной связи, тот же запах «Герцеговины Флор» и крепкого чая.

Заварзин, мужчина из уральского гранита, листал мое досье на группу внедрения.

Серов сидел рядом, помешивая ложечкой чай в подстаканнике. Звон серебра о стекло был единственным звуком в кабинете.

— По Волкову, — я нарушил молчание. — Предлагаю перевести наблюдение из режима «пассивный контроль» в режим «плотная опека».

Заварзин поднял на меня взгляд.

— Основания? Он что, пытался выйти на связь? Искал контакты?

— Нет.

— Может, саботировал настройку оборудования?

— Нет. Работает как проклятый. Стойки смонтированы, тесты проходят штатно.

— Тогда в чем дело? — Заварзин захлопнул папку. — У нас тут не 37-й год. Человек работает, старается. А ты хочешь обложить его флажками, как волка. Это нервирует. А нервный архитектор может наделать ошибок.

Я выдержал его взгляд.

— Фактор личности, товарищ полковник. Волков — нарцисс. Ему тесно в ЗАТО. Он считает себя гением, запертым в клетке. Такая психика нестабильна. Сегодня он работает на нас, а завтра решит доказать миру свое величие.

— И как он это сделает? — усмехнулся Заварзин. — Голубиной почтой чертежи в Вашингтон отправит? Он заперт, Виктор. Периметр на замке. Мышь не проскочит. Все каналы связи — через коммутатор. Он здесь как в подводной лодке.

Я посмотрел на Серова, ища поддержки.

Юрий Петрович перестал мешать чай.

— Николай, прислушайся к лейтенанту, — тихо сказал он. — Помнишь дело Толмачева?

Заварзин нахмурился. Тогда тоже не было фактов, только моя «чуйка».

— Помню, — буркнул начальник отдела. — Если бы не Ланцев…

— Вот именно. У Виктора интуиция… специфическая. Звериная. Если он говорит, что от Волкова фонит угрозой — значит, фонит. Даже если дозиметр молчит.

Полковник побарабанил пальцами по столу.

— Ладно. Черт с вами, москвичи. Интуиция так интуиция.

Он повернулся ко мне.

— Будет тебе «комплекс мероприятий». Любой чих будет фиксироваться.

— Спасибо, товарищ полковник.

— Но учти, Ланцев. Если Волков заметит хвост и встанет в позу — разгребать будешь сам. Мне срыв пуска не нужен.

Я вышел из кабинета, чувствуя странную пустоту. Вроде бы я добился своего. Гайки закручены. Волков под колпаком. Но удовлетворения не было.

Было другое. Странное, вязкое спокойствие. Мои оперативные инстинкты, вечно сканирующие горизонт на предмет опасности, сейчас молчали. Неужели всё так гладко?

В голове крутилась одна мысль: чего я испугался?