Генерал Карамба: На пути к власти - Алексей Птица

По коридору кто-то бегал, стрелял, потом этот кто-то упал, ударившись о её дверь, заставив задрожать ещё сильнее. Частота выстрелов всё возрастала, достигнув в какой-то момент своего пика, а потом резко оборвалась, перейдя на редкую и прицельную стрельбу, а затем в её дверь с силой ударили ногой, заставив содрогнуться хлипкие доски, не предназначенные для такого яростного обращения.

— Кто здесь живёт! — стали орать по ту сторону двери на ломаном испанском, отчего у донны Розы замерло дыхание и пропало всякое желание отвечать.

Она понимала, что любое её слово только разозлит нападающего, не принеся ничего хорошего, так уж лучше молчать, и она, нисколько не стесняясь своего страха, полезла под кровать, надеясь продлить хоть на минуту свою жизнь. За дверью стали кричать, путая английские и испанские ругательства, затем ещё раз двинули в дверь ногой, выстрелив два раза из револьвера.

Пули прошили тонкие доски и впились в деревянные украшения на стене, сбив одно и расщепив другое. Затем за дверью что-то произошло, раздались другие выстрелы, и тот, кто ломился в комнату, переключился на нового противника, побежав вперёд. Вновь загрохотали отрывистые револьверные, гулкие винтовочные, и оглушающе громкие выстрелы дробовика.

Донна Роза лежали под кроватью уже почти не дыша, надеясь… да ни на что уже не надеясь, сил не осталось даже на молитвы, только на провидение Господне. И Святая Мария вняла её молитвам! Но как долго этого пришлось ждать…

* * *

В это время, обложившись оружием, я взял на прицел свою очередную жертву, пользуясь выгодным положением. На свою охрану я уже не надеялся, вооружённые плохими ружьями, они сделали всё, что могли, вступив в бой и поддерживая его силами оставшихся в живых людей. Перестрелка могла продолжаться ещё долго, и время сейчас играло скорее на нашей стороне.

Ружейная пальба огласила окрестности на много миль вокруг, и теперь в каждом селении слышали, что происходит в главном здании гасиенды, а подготовленные мною мальчишки вскоре должны оповестить о том всех окрестных сеньоров. Чтобы те могли собрать силы и прийти на помощь. Правда, здесь имелось одно но: если они захотят это сделать.

В любом случае, рано или поздно им придётся сюда наведаться, чтобы узнать, что случилось, и как-то помочь, а то и сообщить в Мериду о произошедшем. Однако пока эти силы придут на помощь, всё может уже закончиться, и не в мою пользу.

Уловив движение и последующую вспышку выстрела в мою сторону, я выстрелил в ответ, затем ещё раз, после чего переполз на другое место и, запомнив, откуда стреляли, вновь выстрелил. На этот раз я попал, выстрелы прекратились, но меня вычислили и послали двойной заряд картечи в мою сторону. Увидев вспышку двойного выстрела, я вжался в крышу, и смертоносный двойной заряд промчался надо мной и по сторонам, обдав запахом свинца и сгоревшего пороха.

«Понятно, — сказал я себе, — подкрепление прибыло, уж не сам ли хрен, что смотрел на меня, как заяц на капусту. Зубы у него ого-го какие, да и друзей с собой привёл, те ещё зубры, то бишь зайцы, все кактусы пожрут, а они мне самому нужны». Но где же Чак, неужели его убили⁈

* * *

А в это время Себастьян Чак решал перед собой сложную моральную задачу, так как слова — это одно, а дела — совсем другое. Битва за асьенду Чоколь застала его в объятиях одной весьма знойной индейской красотки, которая за десяток сентавос и его покровительство давала насладиться собой в полной мере, выполняя любые прихоти малорослого героя.

Услышав сначала редкую, а потом и более ожесточённую пальбу, Чак всё понял. Для этого не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы догадаться, что на асьенду напали, и его нынешний хозяин сражается за свою жизнь и землю. Это достойно уважения, но нужно ли это ему самому? Ведь придётся реально умирать, если они проиграют, и даже если выиграют, но ему не повезёт словить пулю.

— Что это? — спросила встревоженная стрельбой временная подружка, блестя в ночи оливковым телом.

— Стрельба, что же ещё? На асьенду напали гринго, пришли выкрасть или убить нашего хозяина.

— Ах, что же теперь будет⁈ — прижала руки к губам женщина, не обращая внимания на голые груди, что распластались под её запястьями.

— Что? Плохо всем будет.

— А что же делать? Ты пойдёшь туда?

— Что делать, понятно, воевать с ними нужно. Пойду ли я? Этот вопрос я задаю сейчас себе, и вот всё никак не могу найти на него правильного ответа. Вроде и пойти надо, а вроде и поздно уже, пока дойду — всё может закончиться.

— У тебя же есть конь, ты домчишься быстро!

— Возможно, если меня не ссадят с коня.

— Нужно помочь хозяину, он очень не похож на всех остальных.

— Я знаю, ладно, я пойду, если к обеду не вернусь, то считай меня убитым, а если вернусь, то повторим всё, что делали сейчас, по два раза.

— Ох, ты не о том думаешь, Себастьян.

— Я всегда об этом думаю: и днём, и ночью, и в бою, и в радости. Ладно, где мой револьвер?

— Вот он!

— Ага, точно! Так, проверю, заряжен он или нет. Гм, заряжен, и когда это я успел его зарядить⁈ Да, винтовка нужна, без неё я как без рук, а винтовку мне Эрнесто так и не вручил, пожалел, теперь вот не смогу прийти ему на помощь, а ведь хотел же! С одним револьвером я стану только мешать, а мешаться я не люблю, не такой я человек. Пожалуй, подожду, пусть время пройдёт, пока то, пока сё, глядишь, дон Эрнесто всех поубивает, и я тут как тут, к нему с поздравлениями. Вот он обрадуется!

Его подруга села на кровать и замерла, не в силах ничего сказать, затем очнулась и начала одеваться, больше не обращая на него никакого внимания, и такое презрение читалось в её обнажённых плечах, что Себастьяна как будто ледяной водой окатили до кончиков пальцев.

— Ты думаешь, я трус?

— Какая разница, что думаю я, — обернулась к нему женщина, — главное, что ты сам думаешь о себе, и что подумает о тебе дон Эрнесто, если выживет.

— Если выживет! — качнул указательным